Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

Тридцать кусков за один удар по голове и два по спине. Это, если пересчитать… да это же примерно десять тысяч за удар! Да за такие деньги я готов получать шваброй каждую смену. По предварительной записи. Могу даже абонемент ввести.

— Вот это уже другой разговор, — я любовно погладил монитор по тёплому пузатому боку. — Беру свои слова назад. Система справедлива, начальство мудро, недоплата за мужика прощена. Частично.

— Чё там? — Толик пытался развернуться в банке лицом к монитору. — Много упало?

— Достаточно, чтобы я передумал увольняться до конца недели.

От кофейного аппарата отлепилась Марина. Истерический смех из неё вышел весь, осталась только бледность и решительность. Подойдя к кассе, она посмотрела на меня снизу вверх, серьёзно и торжественно.

— Денис. Спасибо. Ты меня сегодня раза четыре спас, я считала. Я… я не знаю, как отблагодарить, но я отработаю. Уборку возьму на себя, весь зал, честно. Это меньшее, что я могу.

— Вот это правильный подход, — одобрил я. — Тряпка уже в руках, соль сгребай к двери, осколки в ведро, укроп можно…

Марина положила тряпку на прилавок. Демонстративно аккуратно.

— … укроп можно оставить Толику, — растерянно закончил я. — Э. А тряпка?

Вместо ответа она упёрла руки в бока. Знаете эту позу? Универсальная стойка всех мам, бабушек и заведующих поликлиникой. Поза, против которой бессильны армии.

— Какая уборка⁈ — голос у неё окреп раза в три. — Ты на себя посмотри! Ты весь в крови! У тебя воротник бурый! Ты белый, как эта твоя соль! Тебя шатает, ты за прилавок держишься, чтобы не упасть, думаешь, я не вижу⁈

— Я держусь за прилавок, потому что это мой прилавок. У нас доверительные отношения.

— У тебя голова разбита!

— Ну что сказать… По регламенту царапины глубиной до сантиметра обрабатываются самостоятельно в конце смены, — я понятия не имел, есть ли такой регламент, но звучало солидно. — К тому же в шесть утра приемка товара, поддон сам себя не разгрузит, а сотрясение… сотрясение подождёт. Оно никуда не денется, оно теперь со мной.

— Ты себя слышишь вообще⁈

— Постоянно. Больше меня никто не слушает.

— Мальчишки… — она цыкнула и закатила глаза. — Сядь!

— Маря, само заживёт. На мне всё заживает, как на собаке, спросите любого работодателя…

— Денис, пожалуйста, сядь! — она насупилась, упрямо глядя на меня снизу вверх.

И я сел, поняв, что сопротивление бесполезно. Когда женщина смотрит на тебя такими глазами, отказать трудно. Видимо, это зашито у всех нас где-то на уровне спинного мозга, рядом с «не сутулься» и «шапку надень».

Из банки раздалось довольное бульканье.

— О-о-о, — протянул Толик со знанием дела. — Денчик, всё, попал ты. Я эту интонацию знаю. У меня тётка Галя так же орала, у неё во дворе мужики строем ходили. Расслабься, братуха, женщина руль взяла, теперь только подчиняться.

— Толик, не сейчас.

— А чё не сейчас? Самое оно! Смотри, как заботится! Молодая, боевая, огурцами с помидорами тени глушит! Такую упускать нельзя. Щас она тебя перевяжет, потом чайку, потом слово за слово…

— Толик.

— Я вообще молчу. Но как свидетель на свадьбе имей меня в виду. Тост скажу, все банки… в смысле, все бокалы поднимут!

Марина проигнорировала банку целиком и полностью. Гениальная женская способность: она вела себя так, будто говорящей головы в рассоле не существует в природе. Возможно, для её психики это был единственный способ дожить до утра, и я её не осуждал.

Тем временем она нырнула под прилавок, погремела там и вынырнула с аптечкой. С моей, между прочим, аптечкой, о которой я сам забыл. Оранжевый ящичек, а в нём бинты, вата, пластырь и пузырёк зелёнки, старый, как сама розничная торговля.

— Наклони голову.

Я наклонил. Против этого тона не попрёшь, я сегодня трёхметровую жену чеком прогнал, но тут силы были неравны.

Ватка с зелёнкой коснулась затылка.

— Уххх… — я поморщился. — Ты что туда налила⁈ Кислоту⁈ «Заря» и то гуманнее!

— Терпи. Щиплет, значит, работает.

— Щиплет, значит, больно, вот что это значит!

— Не дёргайся. Хуже будет.

— Куда хуже⁈ Меня сегодня били шваброй, а больнее всего от ватки!

— О, ну точно, ролевые игры пошли, — прокомментировал Толик. — Во врача и пациента. Денчик, ори поубедительнее, женщинам нравится, когда мужик живой.

— Толик, я тебе укроп из банки выловлю.

— Молчу-молчу.

Марина работала сосредоточенно и беспощадно. Промокнула, обработала, приложила вату. Потом взялась за бинт, и вот тут выяснилось, что бинтует она с большим энтузиазмом, чем умением. Виток ложился на виток, бинт шёл вокруг головы, через лоб, под подбородок и обратно.

— Может, хватит? — осторожно спросил я через пять минут. — Я уже плохо поворачиваю голову.

— Ещё чуть-чуть. Для надёжности.

— Мне кассу видно должно быть. И покупателей. Я вообще-то на работе.

— Потерпишь.

Когда она наконец завязала узелок и отступила на шаг, любуясь результатом, я поймал своё отражение в стекле холодильника.

Из стекла на меня смотрела мумия. Свежая, аккуратная мумия в синей жилетке с бейджиком «Стажёр». Бинт закрывал полголовы, торчал надо лбом белым гребнем, и общий вид у меня был как у солдата, которого вынесли с поля боя, наскоро подлатали и зачем-то посадили обратно за кассу.

— Красота, — искренне сказала Марина.

— Я похож на экспонат из Египетского зала.

— Ты похож на живого человека, который доживёт до вечера. Скажи спасибо.

— Спасибо, — вздохнул я. И, помолчав, добавил уже без ехидства: — Правда спасибо, Марина.

— Тебе спасибо, — она довольно улыбнулась. — Это меньшее, чем я могу отплатить.

Толик уже открыл рот, чтобы ляпнуть явную скабрезность, но, поймав мой предупреждающий взгляд, широко улыбнулся во все свои острые зубы и смолчал.

Марина взяла тряпку и пошла в зал, к соли и осколкам.

А я остался сидеть у кассы. Забинтованный по самые брови, с гудящими рёбрами, щиплющим затылком и остывшим кофе, до которого я так и не добрался.

Зато на балансе лежали дополнительные тридцать пять тысяч, зал был отбит, касса цела, кот жив, и совесть моя была чиста, как свежий бинт.

Котя запрыгнул мне на колени, потоптался и улёгся, заурчав трактором. На мониторе тут же мигнуло:

[ПСИХОУСТОЙЧИВОСТЬ: +12%].

— Слышь, мумия, —