Выжить и Заработать - Кирилл Геннадьевич Теслёнок

— Третий курс, факультет логистики. Промтех. Изучаю, как правильно перемещать товары в пространстве и времени. Правда, на практике оказалось, что иногда товары перемещаются сами, а пространство пытается тебя сожрать, но в методичках об этом ни слова. А ты?

— Ветклиника. Второй курс ветеринарии, — она вздохнула и отпила кофе. — Я ведь правда из-за собаки тогда к тем придуркам полезла. Думала, засниму, напугаю, они ее бросят… Героиня, блин. Если бы не твой магазин, не знаю, чем бы всё закончилось.

— Ну, теперь у тебя есть полезный опыт. Если к тебе на прием принесут кота, который шипит на пустоту и требует зарплату сосисками, ты будешь знать, что он идеально здоров, как мой Котя. Просто у него должность нервная.

— Подожди… ты серьезно кормишь своего кота сосисками? — она округлила глаза. — Котикам нельзя давать сосиски, это вредно!

— Ну, мы даем Коте свежий корм, — я пожал плечами. — А сосиски это уже его личный выбор. Он за них душу готов продать.

— Денис, я настаиваю, не давайте ему больше сосиски! — она снова подрубила мамочку. — И тем более колбасу!

— Боюсь, в этом случае нас самих пустят на сосиски. С Котей не забалуешь.

Мы болтали всю дорогу до остановки. О парах, о преподах, о том, как бесит, когда автомат с кофе сжирает полтинник и не выдает стаканчик. Обычные, нормальные, бесконечно скучные и оттого такие прекрасные вещи.

После ночи, где я спорил с трехметровой Женой и кидал в тени хлорку, этот разговор был как целебный бальзам на истерзанную крышу.

— Знаешь, — сказала Марина, глядя на меня чуть снизу вверх, и в ее глазах плясали смешинки. — А тебе даже идет этот бинт. Прямо герой боевика. Только слегка недобитый.

— Недобитый герой — это залог успешного сиквела, — хмыкнул я. — В следующей части я планирую вооружиться уже двумя швабрами. Для симметрии.

Она улыбнулась. А потом вдруг шагнула вплотную. Я даже моргнуть не успел, как ее ладони легли мне на плечи, она приподнялась на мысочках и… поцеловала меня.

В голове мгновенно заорал внутренний калькулятор, выдал ошибку «System Error» и отключился за ненадобностью. Я остолбенел. Честно признаюсь, в свои неполные двадцать я дрался с гопниками, отгонял ультрафиолетом нечисть и выживал в общаге, но вот целоваться мне еще не доводилось. Как-то не было времени.

«Так, Кротов, не тупи! Вспоминай кино!» — панически скомандовал я сам себе. Куда там девают руки? На талию! Точно!

Я неуверенно, но крепко обнял ее за талию, притягивая к себе. Мозг наконец-то перезагрузился и выдал единственно верную команду: наслаждаться.

И я наслаждался. Губы у нее были мягкие, со вкусом капучино и шоколада. Мы целовались долго, забыв про холодное утро, про пустые рельсы, про мою гудящую голову и вообще про весь остальной мир.

Когда Марина наконец медленно отстранилась, между нашими губами натянулась и тонко лопнула блестящая ниточка слюны. Девушка тяжело дышала, глядя на меня снизу вверх своими огромными глазами.

Я чувствовал себя на седьмом небе. Адреналин от ночной смены сменился такой эйфорией, что я готов был прямо сейчас пойти и голыми руками отбить у местных упырей еще пару кварталов. Отпускать ее талию совершенно не хотелось.

Я улыбнулся, глядя в её глазища, такие большие и красивые… И улыбка сползла с моего лица, как талый снег с капота.

Ее глаза… они изменились. Радужка стала ярко-оранжевой, словно раскаленный металл, а зрачки больше не были круглыми. Их расчертили оранжевые прожилки, они изломались, растрескались, напоминая острые черные осколки разбитой тарелки, хаотично застывшие в оранжевом пламени.

Я инстинктивно дернулся назад, чтобы разорвать дистанцию. И не смог.

Тело меня не слушалось. Вообще. Ноги словно вросли в асфальт, руки, обнимавшие ее талию, окаменели. Я даже моргнуть не мог. Меня парализовало наглухо, а взгляд намертво, словно мощным магнитом, приковало к этим жутким, растрескавшимся зрачкам.

Губы Марины дрогнули и изогнулись в совершенно чужой, снисходительной усмешке.

— Спасибо, смертный… — произнесла она.

Голос был не ее. Низкий, бархатный, вибрирующий мелодичной силой, от которой по воздуху пошли едва заметные волны.

— … что спас мой Сосуд, — продолжила она, плавно проведя ледяным пальцем по моей щеке. — К сожалению, я сама не всегда могу проснуться достаточно быстро…

Я хотел заорать, отшатнуться, выхватить ручку-мультитул — сделать хоть что-то! Но мышцы сковало так, будто по венам пустили жидкий азот. Я был статуей, внутри которой билось обезумевшее от паники сердце.

Сущность, смотревшая на меня из-за осколков оранжевых глаз, чуть склонила голову набок. На лице Марины появилось выражение древней, тяжелой усталости, смешанной с легкой, почти снисходительной насмешкой.

— Мне правда жаль, — произнес этот чужой, вибрирующий голос. Губы девушки шевелились, но звук рождался словно сразу у меня в голове. — Жаль, что пришлось украсть твой первый поцелуй. Я почувствовала, как замерло твое сердце.

Ледяной палец скользнул от моей щеки к подбородку, заставив меня чуть приподнять голову.

— Но, если быть до конца честной, это не совсем кража, — в оранжевых осколках мелькнуло лукавство. — Начала-то девочка сама. Совершенно искренне и по своей воле. Я лишь… присоединилась под конец. Чтобы поблагодарить лично.

Мой внутренний голос бился в истерике, перебирая все известные матюки и статьи Трудового кодекса. Но голос меня больше не слушался. Язык словно приклеился к челюсти.

Она приблизила свое лицо так близко, что я снова почувствовал запах капучино, сквозь который теперь пробивалась едва уловимая нота озона — как перед сильной грозой.

— Ты забавный, Денис Кротов, — прошептала она. — И ты отличаешься от других кассиров. В тебе нет этой… обреченной покорности. И ты не раб Магазина. Во всяком случае, пока. У тебя есть то, чего давно нет у вашего Директора — право выбора. Не позволяй Терминалу отнять его.

Её ледяные пальцы плавно скользнули по моему запястью. Я не мог пошевелиться, не мог даже дернуться, когда она мягко, но непререкаемо приподняла мою онемевшую ладонь. На мой указательный палец скользнуло что-то массивное и обжигающе-холодное. Я не мог опустить взгляд, но кожей отчетливо почувствовал тяжесть толстого старинного металла и прохладную гладь крупного камня, на котором был вырезан сложный, рельефный герб.

— Если какой-нибудь высокомерный сноб из старой крови решит угрожать тебе или начнет качать права, — её голос зазвучал вкрадчиво, с легкой, опасной усмешкой. — Просто покажи ему этот перстень. И скажи,