Русские в Азиатской Турции в 1854 и 1855 годах. Из записок о военных действиях Эриванского отряда - Михаил Доримедонтович Лихутин

пехоты. У нас оторвало ногу одному рядовому Ширванского полка, умершему в тот же день. Вскоре пехота начала обходное движение, провожаемая безвредными выстрелами турецкой артиллерии. Сначала прошли несколько назад по большой дороге к стороне Керни-кёя, потом поворотили по лощине, скрывавшей нас от неприятельского орудийного огня, к р. Гассан-Кала́-чай, по направлению на кавалерию, перешли эту реку вброд, вышли на дорогу, по которой следовала кавалерия, соединились с прибывшими уже обозами, сделали непродолжительный привал, впрочем, совершенно напрасно, и продолжали движение за нашей кавалерией, находившейся впереди нас около двух верст.

В продолжение описанных действий пехоты князь Дондуков-Корсаков подвигался вперед и остановился у д. Сюлюи против правого фланга и даже тыла турецких укреплений, так же близко к Гассан-Кале, как и неприятельский корпус. Отсюда он мог действовать, или поворотив вправо на дорогу, идущую от укреплений в Гассан-Калу, или продолжая идти прямо на этот город. Пехота пошла бы за ним. Я полагал, что он поджидает нас, но вышло иначе. Когда пехота после наступления на неприятельские укрепления поворачивала от них для обходного движения, от князя Дондукова-Корсакова прискакал к генерал-майору Суслову ординарец с докладом, что по дороге из турецких укреплений в Гассан-Калу видна большая пыль, и с просьбой разрешить действовать наступательно. Ординарец этот привез князю Дондукову-Корсакову приказание от генерал-майора Суслова: оставаться на месте, но генерал-майор Суслов впоследствии говорил, что он отдал приказание в другом смысле, именно в том, что он не может давать приказаний князю Дондукову-Корсакову, который может действовать сам, как находит лучше. Потом от князя Дондукова-Корсакова прискакал другой ординарец с вопросом, что делать далее – оставаться на месте или стать на ночлег, и привез от генерал-майора Суслова приказание остановиться, где стояли. Я не был личным свидетелем этих докладов и распоряжений, потому что они происходили в то время, когда я с горы осматривал турецкие укрепления; не могу сказать, что и как именно происходило, о чем докладывал князь Дондуков-Корсаков, и что приказывал генерал-майор Суслов, и узнал о всем этом, когда догнал кавалерию. Но полагаю, что князь Дондуков-Корсаков как начальник авангарда главных сил, имевший уже от главнокомандующего распоряжение действовать отдельно, обходя Вели-пашу, и двигавшийся уже с этой целью, мог не спрашивать вторично разрешения действовать, хотя в эту минуту и находился под командой генерал-майора Суслова, а генерал-майор Суслов, отдав для этих действий и свою кавалерию под команду князя Дондукова-Корсакова, получив вторично просьбу о разрешении действовать атакой, мог отвечать положительно приказанием действовать, – потому что именно этими действиями исполнялись известные мне письменные распоряжения главнокомандующего: князю Дондукову-Корсакову обходить турок, а Эриванскому отряду содействовать ему, – и недоразумения или сомнения (я не говорю в успехе) в праве действовать не могло быть. А главное, на действия решились уже, и требования настоящей минуты должны были не напоминать предыдущих распоряжений, а указывать, что следовало делать вперед, вновь, на месте для успеха. На поле сражения отдельные начальники должны брать многое на свою ответственность и решаться делать полезное, иногда даже не дожидая распоряжений начальства. Я не знаю, какие именно приказания отданы главнокомандующим князю Дондукову-Корсакову; не беру на себя решить окончательно этот вопрос и допускаю, что весь этот случай есть один из примеров недоразумений, часто бывающих в военных действиях и происходящих иногда оттого, что доклады и приказания чрез посланных выразятся неточно, не расслышатся и передадутся иначе.

Не зная ничего о происшедшем, я обогнал пехоту, чтобы догнать кавалерию, и, приехав к ней, нашел, что коновязи уже разбиты, маленькие котелки кипели, драгуны и казаки носили из д. Сюлюи вязки сена и торбы ячменя; кавалерия, видимо, расположилась на ночлег. Отыскав князя Дондукова-Корсакова, я спросил его, отчего он остановился; он отвечал с огорчением, что генерал-майор Суслов не позволил ему действовать, и что он провел самый неприятный и тягостный час, стоя на месте и видя, как тянутся неприятельские обозы, не имея права захватить их. Было уже около 5 часов пополудни. Пехота приближалась; вскоре впереди ее приехал генерал-майор Суслов. К нему собрались офицеры кавалерии, многие из старых подчиненных его на Кавказской линии. Начались рассуждения, что нужно делать. Многие офицеры говорили, что лошади не ели почти двое суток, чрезвычайно утомились, теперь полегли у коновязей, и что дальнейшее движение сделает их ни к чему не годными и почти невозможно. Это было справедливо; и люди и лошади сильно утомились. В продолжение двух жарких июльских дней, когда жара доходит до 48°Р, кавалерия князя Дондукова-Корсакова сделала более 120 верст, не расседлывая лошадей и не останавливаясь ни разу для продолжительного отдыха. И в человеке эта жара и усталость производят совершенное расслабление сил. В это время на валах турецких укреплений виднелись войска и знамена; турки, по-видимому, не отступили еще, но было очевидно, что они отправили уже свои обозы и тяжести, и если бы стали отступать при дальнейшем наступлении нашем, то после продолжительной стоянки в укреплениях и налегке стали бы отступать очень скоро, так что можно было предполагать с некоторой вероятностью, что их с трудом догонит наша утомленная кавалерия. Именно с этой-то минуты нужны были бы самые быстрые действия кавалерии, чтобы догнать турок, а потом беспрерывные атаки во весь карьер; одно утомленное следование нашей кавалерии позади отступавших турок не принесло бы большой пользы. Но свежие атаки наших нижегородских драгун и линейных казаков против поспешно отступавшего неприятеля были бы, без сомнения, гибельны для него. Утомление нашей кавалерии и видимое присутствие турок в укреплениях заставляли генерал-майора Суслова решить – остановиться со всеми войсками на ночлег возле д. Сюлюи, где стала уже кавалерия. Если турки не ушли, то, может быть, не уйдут и завтра, эта надежда была единственным обманчивым утешением. Пехота вскоре подошла и была расположена лагерем возле кавалерии. Но чтобы следить за неприятелем и, в случае быстрого отступления его, отрезать у него хотя хвост, был послан полковник Хрещатицкий со всей кавалерией Эриванского отряда, неутомленной и свежей, за р. Гассан-Кала́-чай, ближе к Гассан-Кале и к дороге, шедшей туда из турецких керни-кёйских укреплений. Когда начало смеркаться, в этих укреплениях запылали костры, показывавшие своей многочисленностью, что весь корпус Вели-паши еще на месте. Полковник Хрещатицкий занял на р. Гассан-Кала́-чай хорошую позицию, откуда выслал секреты еще далее, и присылал часто к начальнику отряда казаков с докладом, что все тихо и на пути отступления неприятеля не замечается никакого движения. Это было совершенно справедливо. Многие были убеждены, что турки давно уже отступили и что костры их – обыкновенный обман, употребляемый часто на войне. Когда машина войны приостановится немного, то она