История Соединенных Штатов Америки. Судьбоносные события страны, прошедшей путь от разрозненных колоний до сильнейшей мировой державы - Генри Стил Коммаджер

века испанские доны и миссионеры занимались скотоводством в северной части Мексики, вдоль Рио-Гранде и в долинах юга Калифорнии. Но этот скот был ценным в рамках местного потребления, а также ценность представляли его жиры и шкуры. С появлением железных дорог, возникновением мясозаготовительных компаний в Сент-Луисе, Канзас-Сити и Чикаго и появлением вагонов-холодильников стало выгодным улучшать породу скота и перегонять его на рынки в северном направлении. Сразу же после Гражданской войны дальняя переброска скота стала ежегодным занятием. Были пробиты тропы копытами десятков тысяч голов скота – чисхольмской, пекосской, гуднайтской и боземанской пород, – и шумные скотоводческие городки, наподобие Абилена и Шайенна, выросли у конечных станций железных дорог. В то же время скотоводы обнаружили, что они могут устраивать зимовку скота, используя обильные пастбища Севера, и их царство распространилось на Колорадо, Вайоминг и Монтану. Больше всего скота было в Техасе, но наиболее типичное объединение скотопромышленников существовало в Вайоминге. Здесь в течение многих лет не было конкуренции между скотоводами, и Ассоциация скотоводов Вайоминга беспрепятственно управляла всеми делами.

Сначала почти каждый мог завести свое личное стадо из нескольких коров и телят, пустив их пастись на государственной земле. Но вскоре крупные скотоводы и скотоводческие компании, из которых многие были организованы на Востоке или в Англии, захватили контроль над скотоводством, перевели свои стада на общественные пастбища или на заарендованные у индейских племен пастбища, огородили заборами места водопоев. Одна скотоводческая компания огородила заборами площадь в один миллион акров общественных земель в Колорадо; другая целиком огородила весь округ Джонс в Техасе; в Шайенне было сдано в аренду одной группе скотоводческих компаний 4 миллиона акров общественных земель, а цивилизованные племена Индейской территории сдали одной-единственной компании шесть миллионов акров. Скотоводческие тузы безжалостно устраняли мелких конкурентов и вели непрестанную борьбу против овцеводов, чьи овцы уничтожали травы до самой земли, тем нанося ущерб пастбищам.

У царства скотоводов, как и у царства горняков, была своя романтика, и воспоминания о ней долго жили в американском сознании. Уединенная жизнь на равнине, загон скота, выжженные иероглифами тавро, дальняя переброска скота, паническая скачка, борьба с похитителями скота, ловкая езда верхом на лошади, не притендующий на эффект, но отличающийся своей практичностью живописный костюм, дикая жизнь скотоводческих городков, наподобие Абилена или Шайенна, – все это нашло свое отражение в американском фольклоре и песне. Подражая взрослым, дети наряжались в ковбойские костюмы, запечатленные в кинофильмах владельцы скотоводческих ферм без промаха стреляли по похитителям скота, а уличные пострелы распевали вариант техасской «Колыбельной»:

С гиком, воем навалились на бычков моих,

Хоть далек наш стан, должен я спасти их.

С гиком, воем навалились, должно гнать бычков на запад,

Может быть, Вайоминг станет домом нашим.

Появление фермеров

Для Верхних равнин разведение крупного рогатого скота и овец было вполне естественным, и многие скотоводы были убеждены в том, что фермеры совершили бы ошибку, пытаясь обосноваться в этих краях. В начале столетия Зебулон Пайк сообщал, что «на реках Канзас, Платт, Арканзас и их различных притоках, как мне кажется, может проживать лишь немногочисленное население… обитатели этих мест смогут извлечь пользу для себя, если обратят свое внимание на размножение рогатого скота, лошадей, овец и коз». А полвека спустя один американский сенатор, будучи против возведения Канзаса в ранг штата, заявил, что «после того, как мы перешли за реку Миссури, за исключением небольшого числа рек, там не обнаружили земель, годных для заселения и жилья». Эти обобщения оказались ошибочными, но последовавшие события показали, что на значительных пространствах засушливого Запада земледелие не было выгодным. Во всяком случае, скотоводы были уверены в том, что сама природа даровала им права на все пастбища Запада. Любыми средствами они попирали законы о земле, огораживали заборами большие районы, монополизировали реки и водоемы и пытались задержать продвижение фермеров.

Но в этой борьбе скотоводы проигрывали. Они могли запугивать отдельных фермеров, но они не могли бесконечно оказывать сопротивление федеральному правительству, и, когда президенты Артур и Кливленд приказали снести заборы из колючей проволоки и открыть пастбища владельцам усадеб, их игра была проиграна. В семидесятых и восьмидесятых годах железные дороги открыли доступ ко всему равнинному краю, что повлекло за собой его колонизацию в широком масштабе. Северная Тихоокеанская дорога, располагавшая 40 миллионами акров земель, затопила Европу рекламами, описывавшими почти тропическое богатство почв на Западе, откуда и возник «банановый пояс» Джея Кука: преемник Кука, Виллард, одно время располагавший более чем восемьюстами агентов за границей, зазывал покупателей земли. Дорога Санта-Фе привезла сюда тысячи русских меннонитов; Южная Тихоокеанская дорога привлекла немцев и скандинавов; Хилл отстроил свою империю, давая взаймы не имевшим денег бедным фермерам, субсидируя научно поставленное земледелие, строя церкви и школы. Сопротивление индейцев было сломлено, а остатки побежденных племен были вытеснены с земель или размещены на специальных, отведенных для них территориях. Фабрики, выросшие на окраинах равнинного края, вырабатывали миллионы миль колючей проволоки, тысячи ветрогонов и буров, благодаря которым стало возможным земледелие на засушливой земле. Восемь миллионов иммигрантов влились в край, и его население возросло на двадцать два миллиона человек. Приток людей в уже заселенные районы усилился, в то время как расширялся внутренний рынок для сбыта сельскохозяйственной продукции.

Под такими добрыми предзнаменованиями в семидесятых и восьмидесятых годах был зарегистрирован настоящий бег людей в равнинный край. Писатель Хэмлин Гарленд вспоминает, что когда он явился в Дакоту для предъявления своих прав на землю, то застал следующее:

«Поезда, кишевшие иммигрантами из всех стран мира, часто останавливаясь, ползли вдоль полей. Норвежцы, шведы, шотландцы, англичане и русские смешались воедино в этой лавине искателей земли, двигавшихся по равнине навстречу заходящему солнцу, туда, где добрым Дядей Сэмом была предоставлена долина с плодородной землей для обогащения каждого человека… Улица кишела возбужденными людьми. Все разговоры – только об участках, только о земле. Когда село солнце, то ежечасно возвращались разведчики в отель из своих походов в еще незанятую территорию, голодные и усталые, но ликующие».

Такие же сцены происходили на всем протяжении равнин. За два десятилетия Миннесота увеличила свое население в три раза, Канзас – в четыре раза, Небраска – в восемь раз, а Дакота подскочила с 14 тысяч до полумиллиона; а величественный Техас со своими 2,25 миллиона вытеснил Массачусетс с шестого места в США по количеству народонаселения. В общем, в течение этого двадцатилетнего периода население преимущественно сельскохозяйственных штатов – Миннесоты, Канзаса, Небраски, обеих Дакот, Колорадо и Монтаны – увеличилось с 1 миллиона примерно до 5 миллионов