За кулисами Брестского мира - Сергей Сергеевич Войтиков

Как и В. И. Ленин, как и многие другие старые большевики, Н. И. Муралов понимал, что Н. И. Подвойскому по большому счету нельзя доверить и роты, поскольку под его руководством планы будут разработаны, однако дело так и не дойдет до дела.

«Все замолчали. Я снова принялся за обдумывание плана действий, – написал в своих воспоминаниях Вацетис. – На дворе шел дождь. Темнота наступила рано. Зажгли свечи, т. к. электрическая станция не работала. Надо было что-то делать, т. к. время уходило, противник делал что хотел, а у нас происходили какие-то непонятные для меня споры о том, кому командовать латышскими стрелками, в то время когда законный командир налицо. Мне казалось крайне странным, почему не доверяют мне командовать в бою латышскими частями, для которых я являюсь прямым начальником. В то же время я видел, что доверить командование латышскими стрелками случайному человеку в ночной атаке в уличном бою рискованно. На успех рассчитывать нельзя в таких случаях. Мое положение сделалось крайне щекотливым, ибо стрелки могли подумать, что я изменил своему революционному долгу. Кроме того, я не мог понять, кто был заинтересован в моем устранении от латышских стрелков в столь критическую минуту для Ленина, которого латышские стрелки, в том числе и я, считали своим идейным вождем и за которого мы стояли непоколебимо. Принимая во внимание всё сказанное, я пришел к решению, что сложившаяся обстановка требует, чтобы операцию по подавлению восстания я взял в свои руки. Я обратился к Муралову и Подвойскому и заявил им о таком решении, и просил их доложить об этом немедленно тов. Ленину, и добавил, что за успех я отвечаю головой»{1507}.

Н. И. Муралов и Н. И. Подвойский вышли в соседнюю комнату для переговоров с Кремлем, а Н. И. Вацетис и П. Дудин приступили к обсуждению сложившегося положения, которое признали «крайне тяжелым»{1508}: «Во-первых, мы имели очень мало сведений о действиях противника. Во-вторых, у нас не было налицо необходимых войск»{1509}. Вацетис привел краткий перечень дислокации частей Латышской стрелковой советской дивизии: «а) 1-й [Усть-Двинский] полк – один батальон и четыре пулемета в Москве, один батальон в Нижнем Новгороде; б) 2-й [Рижский] полк – один батальон на Ходынке в лагерях, другой разбросан поротно и полуротно по городам юга России; в) 3-й [Курземский] полк только что прибыл с юга, и его настроение было нам неизвестно (полк дислоцировался в Замоскворечье, из шести рот налицо были только две{1510}. – С.В.); г) 4-й полк на Восточном фронте против чехословаков; д) 5-й и 8-й полки в Бологое; е) 6-й полк – одна часть в Петрограде, другая на пути на северный Урал; ж) 7-й полк в Великих Луках и Петрограде; з) 9-й полк в Кремле; и) артиллерия: один легкий дивизион и восемь шестидюймовых тракторных орудий – в Москве; к) инженерный батальон в Москве; л) авиационное отделение в Люберцах; [м)] дивизионная конница в Павловском посаде»{1511}. Помимо этого Вацетис располагал формируемым им самим в это время в Москве с «благословения» самого Я. М. Свердлова Образцовым советским полком, насчитывавшим «около 300–400 человек»{1512}.

Не позднее 8 часов вечера{1513} нарком почт и телеграфа Н. И. Подбельский сумел чудом избежать ареста левыми эсерами и направился к зданию Центрального телеграфа, чтобы отдать распоряжение о прекращении работы телеграфа и Московской загородной телефонной сети{1514}. По разъяснению Е. Я. Драбкиной, Центральный телеграф «…помещался тогда в угловой части нынешнего здания Московского почтампта, выходящей на бульвар и на Мясницкую улицу. Угол дома был срезан широкой дверью, к которой вела каменная лестница с площадкой»{1515}.

В 8 часов вечера Н. И. Подбельский отдал распоряжение комиссару телеграфа Тимакову прекратить передачу всех телеграмм во все города РСФСР, «за исключением телеграмм за подписью т. Ленина, Троцкого и т. Свердлова»{1516}.

Около 21 часа В. Н. Подбельский окликнул у здания Центрального телеграфа окружного комиссара почт и телеграфов Ивана Николаевича Маслова и, сообщив ему о принятом им как наркомом решении, поручил Маслову «…отдать об этом соответствующий приказ и установить железный контроль за выполнением этого распоряжения»{1517}. Подбельский также сообщил Маслову, что на усиление охраны Центрального телеграфа вот-вот прибудут еще 40 красноармейцев. Выполнив поручение, Маслов отправился в Центральный исполнительный комитет Всероссийского союза служащих почт и телеграфа и попросил членов комитета «отправиться на телеграф для контроля телеграмм»{1518}.

Член союза почт и телеграфа Николай Иванович Ефретов, направленный в числе других большевиков на Центральный телеграф в соответствии с переданным И. Н. Масловым распоряжением В. Н. Подбельского «препятствовать отсылке левыми эсерами телеграмм провокационного характера»{1519}, показал впоследствии, что «около часу ночи»{1520}, а в действительности, судя по всему, не позднее 21 часа[28], на Центральный телеграф явилось около 40 человек из отряда Попова. Тимаков из разговоров с ними понял, что поповцы вообще не знали, зачем их направили на телеграф, что лишний раз демонстрирует и растерянность руководства ПЛСР, и степень сознательности их защитников. Позвонив Подбельскому, Тимаков получил инструкцию посадить поповцев в отдельной комнате, пообещав прислать людей для их ареста. Однако уже через полчаса с несколькими людьми на телеграф ворвался член ЦК левых эсеров П. П. Прошьян, арестовавший И. Н. Маслова и Н. И. Ефретова. Во время ареста Ефретов бесстрашно заявил Прошьяну:

– Это авантюра.

Прош Перчевич резонно заметил, что «и большевики 25 окт[ября] сделали то же самое»{1521}, а на возражение Николая Ивановича о том, что «большевики восстали против буржуазии, [а] Прошьян идет против советской власти»{1522}, член ЦК левых эсеров сообщил Ефретову о его аресте и отправил смельчака «на дачу, где находился отряд Попова»{1523}. Но Ефретов и под арестом продолжил (с риском для жизни) паясничание, заявив встретившемуся там Ю. В. Саблину:

– Да здравствует революция [левых эсеров], арестовывающая контрреволюционных большевиков{1524}!

После взаимного обмена эпитетом «хулиган» Саблин распорядился отправить Ефретова «в подвал другого дома»{1525}.

И. Н. Маслов, подставив Н. И. Ефретова и его товарищей под арест, благоразумно заглянул к себе «на квартиру за револьвером», однако далее благоразумие ему изменило, поскольку он «отправился обратно на телеграф», узнал о его занятии поповцами и сразу же поставил об этом в известность по телефону Л. Д. Троцкого и М. Д. Бонч-Бруевича. Троцкий (и на это ему вполне резонно пеняли впоследствии советские историки, для которых Лев Давидович был «злейшим врагом советской власти»), впрочем, отнесся к сообщению Маслова с недоверием и заставил его перепроверить информацию{1526}.

И это важный момент: из совокупности показаний четко следует, что данные о занятии поповцами Центрального телеграфа Л. Д. Троцкий получил в это время из двух источников, что автоматически делало проверку информации излишней. На это прямо