Дневник 1917–1924. Книга 1. 1917–1921 - Михаил Алексеевич Кузмин

7 (воскресенье)

Умер Блок. Оленька плакала, а Юр. стал резонировать и злобствовать. Как-то неблаголепно это было. Мамаша промокла в костеле и надулась. К чаю набралось много народа: и Моня, и братья-греки. Били баклуши. Провожали О. Н., а Моню Юр. потащил еще ночью к нам, тот как клещ или клоп. А у меня беспокойство и желание видеть разных людей, и все впечатление американского ветра3 и свободной жизни. Началось это с присылки сибирских стихов4 и Сани Венедиктова. А придется тоже умирать. Что же я сделал. Боже мой. Все мне кажется легковесным. Сторицын врал, что Глазунов хвалил мою музыку, и мне это было приятно5. Но вообще-то, вообще-то я очень закис и обленился.

8 (понедельник)

Какой-то ужасный день сделался к концу. Юр. и я ругали бедную мамашу, стаскивали ее с кровати и т. п., но она и сама своей воркотней, жалобами идиотскими фасончиками и штучками ни к чему другому и не может привести. После обеда ходил на Мильонную. Дома застал Саню и Рождественского, читал им. Рассказывали о Блоке, они вчера там были. Пришла О. Н. и уговорила нас идти на панихиду. Хорошо сделали, что пошли. Все были. Плачут. Слово поэт и нежность, конечно, неотъемлемо от него. Многие оплакивали свое прошлое, целую полосу артистической жизни и свою, м<ожет> б<ыть>, близкую смерть. Заплаканные женщины. Трепаная Дельмас рядом со строгой вдовой Блока, и Белый, и Ол<ьга> Афан<асьевна>, и Ахматова, и Анненков на первом плане, вроде фотографа Буллы6. Бруни, Канкарович, Ершов, Лурье – все. Радловы, Тяпа. Удивленные, растерянные и заплаканные лица. Солнце, маленькая комната, старые домики, луг на берегу канавы, ладан и слова панихиды. Еле дошли домой. Пили чай. Деньги у нас вышли, конечно. Вот тут-то и пошло наше представленье, так, неизвестно из-за чего. Но Юр. мрачен и не очень мил все эти дни. Ну, Бог поможет. Трудно только нам очень.

9 (вторник)

Болит голова. Моня пришел. Голова прошла немного. Был у Адонца, Юр. откомандировал в «Петрополь». Не помню, ели ли чего. Да, вечером ели кулебяку. Моня ушел рано. Говорил о Morice <?>.

40.000 <р.>

10 (среда)

С утра бегали к Ник<олаевскому> мосту. Ждали. Погода чудесная. Несут открытым. Попы, венки, народ. Были все. Скорее можно перечислить отсутствующих. Белый во главе, что и понятно, но Анненков и Лурье до неприличия выпячивались на первое место, как фотографы. Шел то с Радловой, то с Блохами. Они милы, скромны и домашни. На кладбище праздник Смоленской Божьей Матери7. Служили хорошо, но в виде hommage’a пели Чайковского. Как изменился Блок. Как страшно и какой дух тления. Его передержали и пекли на солнце. Тепло, деревья, все мило для последнего взгляда. Много и праздного народа, спрашивают, кто это Блок. Вот и меня похоронят! А если Юр. раньше меня? Не дай Бог, хотя и его подвергать такому ужасу похорон жестоко. Вас<ильевский> Остр<ов>, напоминая детство, возвращает неизменно меня или к мечтам о житье запечном, или к римскому восторженному миру апокрифов. Долго шли. Оленька устала. Заходили в Дом ученых. Там Коля Юдин получает варенье. Дома мрачно из-за вчерашней безобразной истории. Действительно, какая гадость. Но будто немного проходит. Юр. нежный и добрый, но бродяжка и спорщик, и любит учить, как и мамаша. А бедная Ол., конечно, не виновата, но и не по нём. Ей богатые, праздные, эстетические молодые люди нужны и принципиальное болтанье. Да, м<ожет> б<ыть>, с известной стороны и Юр. тоже, хотя он серьезен и беден. Впроголодь. Вечером заходил еще к Блохам. И Юр. прибрел ни с чем.

11 (четверг)

Бог, вероятно, хранит меня, не дав удачи с Оргом, потому что иначе бы меня арестовали, но в ПТО8 меня обижают без всякого покровительства. Впрочем, аванс выдали, но духов, которые я мечтал продать за 500.000, не дали. Адонц*, говорят, свирепствует. Утром-то я ничего не получил, только 10.000 на обед у «Литераторов». Встретили О. Н., и Юр. убежал. С мамашей, слава Богу, примирились. Вечером пришел Моня. Юр. купил макарон. Не пишется мне. Жрут клопы.

* У Кузмина – Адонс.

60.000 <р.>

12 (пятница)

Бродили за пайком. Что же делали еще? Я что-то не помню, что было. Кажется, ничего особенного. А м<ожет> б<ыть>, я и ошибаюсь. М<ожет> б<ыть>, гуляли, м<ожет> б<ыть>, дома сидели.

13 (суббота)

Вечером был у Блохов, писал контракт9. Перед тем ходил к Адонцу. Кроме чая, ничем не угощал. Был Шкловский, Федин, Канкарович и Голлербах. Купил свечек и еще чего-то. Пили чай. Звонил Тяпе.

50.000 <р.>

14 (воскресенье)

Всё слухи и летний жар. Ели свинину. Мамаша кротка. Взял аванс. Что-то делали. Вечером был у Блохов. Ели парижские конфеты и два пирога. Юр. пришел поздно. Чувствую себя ничего.

50.000 <р.>

15 (понед.)

Взял у Ел<ены> Ис<ааковны> «Картинки». Юр. их реализовал, хотя и притащил О. Н. Были у Папаригопуло. Там перестановка. Дали свет. Слухи и декреты, один другого диковиннее. Чудная луна. Борис провожал нас по-дачному. Ночью была страшная, без грома, гроза и град. Душно и клопы.

26.000 <р.>

16 (вторн.)

Такая же тропическая погода. Жарко, молнии без грома, внезапные дожди. Решил пойти за пайком. Юр. писался, но я его вытащил. Огромная очередь, но он не ждал. Все судьба. На обратном пути спас ребенка и женщину, тонувших в Канавке10. Там водовороты и водоросли. Он сам насилу выплыл в платье. Милый Юр., скорый и благородный. Книжечка, тетрадки его смокли. Сам, конечно, вымок, как собака. Вечером приходил их муж благодарить. Подполковник. Бегал он и к Ховину, и к Бурцеву. Дома сидел Сашенька, потом приплелась и О. Н. Мамаша крепится. Притащил я французские подарки. Такой интернационал: шоколад фр<анцузский>, масло американское, рыба финская. Не голодны. В Буфф11 все-таки пошел, мечтая. Пить хотелось, все ел яблоки. «Бригитта» – эрунда <sic!> вроде Мопассана12. Были знакомые. Волостатый <sic!> Марджанов лежал на койке, окруженный оперетками, рядом трепаная Тамара и огромные чашки с выпитым кофеем. Дома свежо. Ели вишни и макароны.

17 (среда)

В «Петрополисе» волнения и сложности из-за Абр<ама> Саулов<ича>. Закорючка ведет себя достаточно сволочно, но, м<ожет> б<ыть>, и у Абр<ама> Саулов<ича> есть аппетиты: пальца в рот ему не клади. Ходил еще с Блохами по разным улицам. Юр. притащил О. Н., после чая прибыл и Моня, когда мы уже всё съели. Все это мне как-то поднадоело. Даже идти к Тяпе не