Соучастники. Почему российская элита выбрала войну - Александра Прокопенко

Хардлайнеры и патриоты вовсю призывали к национализации, но правительство не обращало на эти крики внимания. Спустя год после начала войны технократы считали, а некоторые так думают и до сих пор, что восстановление связей с Западом возможно и, скорее всего, все-таки состоится, а значит, начинать какие-то принудительные действия с акциями и заводами иностранцев чревато последствиями.

Но в дело вступил такой тяжеловес, как глава «Роснефти» Игорь Сечин.

Он чувствовал себя оскорбленным, так как из-за санкций лишился важного актива — нефтеперерабатывающего завода в немецком Шведте. Формально Германия не национализировала предприятия российских собственников, в отличие от соседней Польши, забравшей, например, у близкого к Путину Вячеслава Кантора долю в предприятии Grupa Azoty. Германия передавала их под внешнее управление (актив остается у собственников, операционное управление переходит к назначенному управляющему), руководствуясь стратегической значимостью для немецкой экономики. «Роснефть» оспаривала это решение в судах, однако Федеральный суд Лейпцига встал на сторону немецких властей[282].

В решении суда отдельно оговаривалось, что предприятия «Роснефти» не национализированы, а внешнее управление необходимо для их бесперебойной работы. Кстати, аналогичная участь постигла активы Gazprom Germania, на которую приходится 14 % газораспределительных сетей ФРГ и 28 % газохранилищ.

Незадолго до годовщины войны Сечин сделал доклад на закрытом для прессы совещании у Путина. По словам свидетелей, он уговаривал президента поступать с иностранцами зеркально. Сечин выстраивал свои аргументы в следующей логике: во-первых, иностранные предприятия, особенно в таких отраслях, как энергетика, являются стратегически важными для экономики России. Пока они находятся под контролем иностранцев, властям неизвестно, что там может происходить. Иностранцы могут начать выводить средства, уничтожать производственные линии, увольнять людей, в общем, всеми силами наносить ущерб Российской Федерации. Крупный бизнес выполняет важную функцию — отвечает за работу стратегических предприятий, определяет ситуацию в регионах, поэтому не может зависеть от иностранных собственников.

Во-вторых, по мнению Сечина, Запад понимает только язык силы, и, следовательно, действовать нужно по принципу «око за око».

С Сечиным соглашался и вице-премьер Андрей Белоусов, экономист и государственник: «Пока мы с ними миндальничаем, они не воспринимают нас всерьез». «Если иностранцам так неймется уйти, никто их держать не будет, но и за выход придется заплатить», — решил Путин.

Сказано — сделано. Технократы из правительства рьяно принялись за работу. Иностранцам ограничили опцию обратного выкупа, а чтобы не создавались схемы вроде «продажи менеджменту за рубль» (так французы расстались с долей в автоконцерне Renault), обязали продавать активы с 50 %-ным дисконтом от оценочной стоимости. Свою десятину (в буквальном смысле 10 %) забирал бюджет. Все сделки отныне должна была одобрять специальная комиссия (точнее, «подкомиссия[283] Правительственной комиссии по контролю за осуществлением иностранных инвестиций в Российской Федерации»). Если чиновники считали, что иностранец продает слишком дешево, они могли «вернуть сделку на доработку».

Примечательно, что комиссия состояла в основном из вчерашних западников. Но эти вчерашние западники могли остановить[284] любую сделку, а условия выхода постоянно ужесточались. Первую скрипку в работе комиссии играл Минфин — Антон Силуанов руководил ее работой и делегировал туда нескольких своих заместителей.

Нормативную часть работы по написанию законодательства по отъему собственности у иностранцев выполняли те же чиновники, которые до войны отвечали за привлечение зарубежных инвесторов, а до перехода на госслужбу работали в коммерческом секторе и заграничных компаниях.

Даже в вопросах отъема собственности Путин остался легалистом. Он создал правовую базу, позволяющую национализировать зарубежные активы: его указ позволил передавать в управление Росимуществу активы зарубежных компаний в ответ на аналогичные действия западных стран[285].

Формулировка «стратегическое значение» очень удобна: еще в 2008 году в России был законодательно принят список из 42 стратегических отраслей, в который входят и энергетика, и производство продуктов питания. Второе удобство — формулировки правительственного перечня недружественных стран: ЕС указан в нем как единая сущность. Это позволяет ввести для 27 стран союза «коллективную ответственность»: за недружественные действия одной страны (например, Германии) может ответить и сосед по ЕС (например, Дания или Франция).

Первыми ласточками стали российские предприятия финского концерна Fortum и немецкого Uniper — крупнейших инвесторов в российскую электроэнергетику. На следующий день после подписания Путиным указа совет директоров «Фортума» по требованию Росимущества отправил в отставку Александра Чуваева, который возглавлял компанию с 2009 года, и назначил вместо него гендиректором Вячеслава Кожевникова, с ноября 2019 года занимавшего должность заместителя главного инженера компании «Башнефть-Добыча», подконтрольной «Роснефти». Врио гендиректора «Юнипро» стал Василий Никонов, который с 2012 года руководит департаментом энергетики в «Роснефти».

Проще говоря, все эти активы отошли компаниям, близким к Игорю Сечину. «Сечин создал механизм, а то, что им воспользовались, — это дело времени», — говорил федеральный чиновник[286].

В России управление компаниями из указа передавалось Росимуществу лишь формально. Управлять будут те компании, которые пострадали от заморозки своих активов на Западе, говорил замминистра финансов Алексей Моисеев, курирующий в том числе работу Росимущества[287].

Моисеева можно считать технократом с эталонной карьерой. В прошлом он учился в США, несколько лет работал в Лондоне в международном банке BNP Paribas. В министерство финансов он пришел в 2012 году из «ВТБ Капитала» в период массовой миграции управленцев из частного сектора на госслужбу. Он отвечал за развитие финансового рынка, что включает вопросы создания благоприятного инвестиционного климата и привлечение иностранных инвесторов.

В Минфине Моисеев считался прогрессивным рыночником и выступал за структурные реформы российской экономики. «Я об этом часто говорю и говорил еще до того, как пришел на работу в правительство, что в 596-м указе президента от 7 мая написано всё, что надо сделать. Это тот самый указ, где написано про сто шагов, про Doing Business. Там написано не только про Doing Business, там написано про другие вещи, связанные с повышением конкуренции, с допуском иностранных инвесторов и подрядчиков и так далее, — рассказывал он в 2013 году. — Только вот эти меры, которые будут в конечном итоге направлены на значительное повышение производительности труда, смогут обеспечить серьезный прогресс с точки зрения обеспечения экономического роста. Я абсолютно убежден, что ни увеличение расходов бюджета, ни значительное снижение ставок ЦБ нам в среднесрочной и долгосрочной перспективе никакого роста не обеспечит»[288].

В том же интервью он осторожно выражал опасение в связи с некоторыми решениями арбитражного суда: ведь без защиты частной собственности не может сложиться благоприятного инвестклимата, за который отвечал Моисеев.

После начала войны он стал одним из главных могильщиков инвестиционной среды и активным