Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

таблички: «Стой, запретная зона!» Вправо сто пятьдесят и влево семьдесят метров — Сашкин сектор. Сейчас Степанов здесь хозяин. «Часовой — живой труп, завернутый в тулуп», — любит острить Пальчиков. Но Сашка знает, что это пустое зубоскальство. Когда возьмешь в руки автомат, примешь под охрану пост, сразу начинаешь понимать, какая мера ответственности на тебя возложена.

Часовой — лицо неприкосновенное. Права у него большие. А обязанностей не перечтешь. Разговаривать, курить, читать, сидеть — все запрещено часовому. И остается — быть начеку, ничего не упустить, все слышать, все видеть, а потребует обстановка — не робеть.

Когда Сашка пришел служить в войска, ему казалось, что его служба, как в детективных фильмах, будет настолько насыщена острыми ситуациями, непрекращающимися схватками с преступниками, что и часа без них не проживешь. Однако шли недели и даже месяцы, а лично ему так и не довелось участвовать в настоящем деле. Напротив, все показалось однообразным, обыденным. И люди, которых он конвоировал, не внушали опасения. И если от сослуживцев слышал — вон тот долговязый замешан о воровстве, а щупленький старичок — бородка острая, как у козла, — особо опасный преступник, то в это не хотелось верить: уж больно они обычно выглядели и своим видом не внушали тех чувств, какие должны были соответствовать их делам. И порой даже их становилось жалко. Обыкновенные люди. Тем более, что многие в один голос заявляли:

— По ошибке я тут. Не повинен ни в чем. Меня зря сюда засадили…

Прапорщик Борисюк частенько говорил:

— Вы всяким этим присказкам не верьте. Тот, кто действительно осознал свою вину, никогда не станет валить всю грязь на другого.

Но лично Сашке не приходилось сталкиваться с подобными людьми. Может быть, потому, что если что-то серьезное и случалось, то случалось это, как правило, здесь, на дальней точке, где Сашке до сих пор еще не доводилось бывать.

* * *

Хоровод аккуратных домиков окружал залитую солнцем площадь, по которой сновали, куда-то спеша, фигурки людей, казавшиеся с вышки какими-то маленькими. Неужели это о них рассказывал рядовой Виктор Кочура:

— Вместе с дежурным контролером мы осматривали территорию объекта. Остановились возле бани. Не работала она в тот день. Зашли, значит, мы проверить подвальное помещение. Я вниз пошел, а старший сержант Пеникасов наверху остался. Темнотища. Сырость. Холод. Фонариком вожу, подвал осматриваю. Вдруг вижу комок свежей земли. Вот это да! Кричу наверх контролеру, чтобы зашел. Мы решили, что из подполья ведется подкоп. Долго искали и, наконец, нашли лаз за большим плесневелым столбом…

Степанов перевел взгляд с мастерской, за которой посоветовал наблюдать Абашидзе, на раскинувшуюся рядом рощицу.

Солнце было в зените. Тени деревьев стали совсем короткими. Сашка с детства очень любил лес, его запахи, многоголосье птиц. Сейчас же лес тихий, и вовсе не верится, что он может быть иным, способен таить в себе опасность.

Внимание Степанова привлекла группа осужденных. Сбившись в кучу, они кричали, размахивали руками. Но в чем дело, Степанов никак не мог понять. Единственное, что ему удалось расслышать, была фраза, брошенная дежурным контролером:

— Опять бузит Винниченко.

К вышке Степанова спешил Абашидзе.

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Я будто другими глазами, откуда-то со стороны гляжу на самого себя. Чувствую, что-то во мне изменилось. Точно стал я другим. Наверное, все-таки служба сказывается. Несерьезный я какой-то был. Костя Онищенко из армии пришел, ну, понятное дело, девчонки сразу же на него свои стрелы направили. Смотрю, и Валька моя по вечерам на танцы зачастила. Девка она, честно скажу, симпатичная, нравилась мне тогда. И не только мне.

Костя тоже парень не промах. В первый же вечер к ней подкатился. А я, как бы невзначай, Валю за талию и в щечку ее. От удивления Костя даже рот раскрыл, а потом эдак с усмешечкой:

— Саньк, я вижу, ты время здесь зря не терял…

Ответить я не успел. Валька, ну и характерец, мне с размаху по щеке — хлобысь, и бегом через веранду. Тогда, что и говорить, дурака свалял. По-детски все вышло. Теперь бы сделал, как надо… А как надо? Черт его знает.

Смотрю на Острякова. Вот он как-то умеет. Есть в нем что-то мужское, настоящее. И ровность какая-то. Наверное, таких, как он, девушки должны любить.

А я? Помню проводы в армию. Почти до утра проговорили с Валей. Ведь все, что я сказал, от сердца шло. Верил я в это. Лучше Вали для меня никого не было. А теперь, что же? Стопка писем на тумбочке все растет и растет, а я давно не пишу. От того, конечно, что рядом появилась Нина.

Нина… И сразу же — Остряков. Хотя, если вот так разобраться, ну и что из этого, что он на нее виды имеет? Подумаешь, сержант!! Здесь — слово за Ниной.

…«Будете в увольнении, заходите». Это вложено в томик стихов Недогонова. Надо же, книгу передал мне сам Остряков!

И я решил: в первое же воскресенье буду у Нины… Правда, как-то немного неловко. Все-таки она — дочь комбата. Удобно ли всякому рядовому соваться к нему а дом?.. Ладно, доживем до воскресенья!..

Все же рискнул:

— Товарищ сержант, разрешите уволиться!

А у самого сердце екнуло: вдруг откажет. Что ему стоит — как-никак командир отделения.

Нет, разрешил… За что его уважаю, не мелочный он.

Увидев меня, Пальчиков даже присвистнул:

— Интересно, куда это ты, Степанов? Слушай, не влюбился ли ты?

— Сгинь и не каркай! — цыкнул я на него.

— Исчезаю, исчезаю. Но лично я желал бы…

Мне совсем не хотелось слушать Пальчикова — знать, чего он лично желает и чего не желает.

Вот и домик, обнесенный штакетником.

Я только в калитку, а навстречу — комбат. Перетянутый ремнем. Значит, на проверку службы.

Увидев майора, я отскочил в сторону, уступая ему дорогу. Тот на минуту приостановился и вдруг протянул руку:

— Проходите, вас ждут.

Нина и в самом деле ждала:

— Мне Виктор говорил, что вы должны прийти.

Я хотел спросить, какой Виктор, но повернулся и остолбенел. В углу, возле журнального столика, углубившись в «Огонек», сидел Остряков…

В подразделение мы возвращались вместе. Шли молча. И когда были почти у ворот военного городка, Остряков негромко спросил:

— Она тебе нравится?

— Вы, как я понял, тоже к ней не равнодушны?

Сержант не ответил. Да я и не горел желанием продолжать этот разговор. Теперь я твердо уверовал, что Остряков крепко стал у меня на дороге…

ДЕВЯТКА ТРЕФ

Они прибыли ночью. Дежурный помощник начальника колонии распорядился поселить осужденных в пятом бараке.

Дневальный ткнул пальцем в полутемное место на верхней