Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

Винниченко зверем глянул на дневального, но смолчал. В былые времена его встречали не так. Но ничего, о нем еще услышат.

— Ну, полезай наверх! — подбодрил дневальный.

Винниченко бросил жесткий взгляд на сухопарого старичка. Лицо дневального в желтом свете неяркой лампы казалось совсем пергаментным. Лишь небольшие, глубоко запавшие глазки суетливо бегали по сторонам. И, казалось, ничто не в состоянии ускользнуть от их острого прищура.

«Видать, еще тот!», — подумал Винниченко. Он спокойно, неторопливо, явно стараясь поиграть на нервах у старика, опустил на пол небольшой сидорок.

— Ну-ка ты, фраер, мотай наверх! — негромко, но властно бросил он парню в потертой кепке, нахлобученной на самые глаза.

Тот обернулся, хотел было сказануть что-то, но, увидев в холодных глазах Винниченко выражение, не предвещавшее ничего хорошего, сплюнул в сердцах и стал собирать в мешок разложенные на нижней койке пожитки.

Старик с пергаментным лицом вновь очутился возле Винниченко. Проследив за парнем, взбиравшимся наверх, зло проворчал:

— А ты что, боишься переломиться?

— Слушай, дед, не путайся под ногами, — огрызнулся Винниченко. — Страсть не люблю, когда в мои дела вмешиваются. Мы с Петухом люди свои, договоримся. Да, Петух?

Верхняя койка заскрипела под грузным телом, и оттуда послышалось глухое:

— Да мне что. Мне и здесь неплохо.

— Ну вот, видишь, старый. Я, может, людям добро делаю, — и как-то двусмысленно добавил. — И мне к двери удобнее.

— Ну, насчет дверей здесь ты, милок, забудь.

Винниченко расхохотался:

— Они что, на ночь запираются?

Вместо ответа старик вдруг быстро засеменил к двери — оттуда донеслось:

— А ну, размещайсь быстрее! Ишь, базар развели! Дневальный, почему не на месте?

В наступившей было тишине раздался смех Винниченко:

— Что, папаша, досталось на орехи?

Еще несколько минут в бараке слышалось покашливание, ворчание, тихое перешептывание, скрип кроватей. Но постепенно звуки смолкали, и вот уже послышался тяжелый храп.

Винниченко не спалось… «Откуда она появилась, эта старая стерва? А ведь так здорово все складывалось». Он вспомнил шорох гравия под колесами грузовика. Через несколько минут будет овраг, до самой реки заросший густым кустарником. Более удобного места для побега не найдешь. Винниченко отводит в сторону глаза, но искоса продолжает следить за конвоиром. А тот чем-то поглощен своим.

Поворот… Машину заносит влево, и в следующую секунду он давно рассчитанным движением перемахивает через борт. Бешено вертящимся клубком несется вниз по склону оврага…

Беглец не помнит, сколько, времени провел по всем этим оврагам, кустарникам, болотам.

Наконец, ему удалось подойти к станции. Он уже слышал грохот подходившего состава.

«Откуда она появилась, эта старая стерва?.. Надо же, увидела его у мостка, такой хипиж подняла!..»

Рванулся было бежать, но опер не промахнулся.

Ранение в ногу было легким. Через месяц он бежал из больницы колонии. Но не прошло и двух недель, как его вновь водворили на старое место. За это время Винниченко успел организовать ограбление сберкассы…

Старший лейтенант, начальник отряда, после возвращения Винниченко в колонию попытался усовестить его:

— И когда вы уйметесь? Ведь, считай, всю жизнь — по тюрьмам.

— Каждому свое, гражданин начальник. Мне — на отсидку, вам — воспитывать, — ответил он.

— Эх, Винниченко, Винниченко, ведь если сложить все ваши сроки, будет…

— Две ваших жизни, гражданин старший лейтенант.

— Вот видите, две жизни. А вы за сорок лет успели столько. Неужели вам не хочется жить, как все: без страха, что за вами придут, что вас арестуют?

— Как не хочется! Но не всегда оно получается, как задумаешь.

Винниченко немного помолчал, потом вдруг поднял взгляд и показал на стаю улетающих гусей:

— Смотри, начальник, птичка и та на юг полетела. Осенью птичку домой тянет. Ой, как тянет! — Он усмехнулся, хитро глядя прямо в глаза старшему лейтенанту.

— Готовьтесь в дорогу, — вдруг объявил начальник отряда.

— Что, в новую колонию? — голос Винниченко дрогнул. Не хотелось бы ему этого, хотя знал, что после задержания все равно переведут.

— А куда, гражданин начальник? — спросил он, понимая, что вопрос излишний.

— Прибудете — узнаете.

О том, что ему сидеть в «восьмерке», он догадался уже на вокзале. Выходя из вагона к поданной прямо на перрон спецмашине, он первым делом метнул взгляд, ища глазами название станции.

«Ага, есть»… Но прочитать не успел. Он вдруг заметил, что на прибывшую партию осужденных с каким-то особым интересом смотрит молодая женщина. Что-то в ее облике показалось знакомым. Маленькое симпатичное лицо с большими выразительными глазами. Одета в белый халат, руками придерживает коляску с водой и бутербродами.

«Где я ее видел?» — приостановился Винниченко. Взгляды их встретились. Брови женщины от удивления взметнулись вверх.

— Винниченко, идите! — строго сказал ему конвоир.

На коляску налетели пассажиры.

— Пивко есть?

— Бутерброды с чем?

Уже подойдя к машине, он услышал ее голос:

— Жигулевское, ребятки, жигулевское…

Теперь он точно знал, что это была Нюрка. И открытие обрадовало его: хорошо, что есть здесь свой человек.

«А вдруг она меня не узнала?» И он тут же пожалел, что во время последней встречи не назвал ей своего подлинного имени.

«А что, если Нюрка попытается выйти со мной на связь? Да, непременно будет меня искать. Значит, надо ждать…»

Всю жизнь он ждет. Ждет ареста, ждет суда, ждет приговора, ждет амнистии.

В конце каждого ожидания — свой рубеж. Рубеж обрывает надежду, чтобы породить новую, которая оборвется также, как оборвалась предыдущая… Нюрка — еще одна надежда. Еще одни рубеж.

* * *

«Так… Значит, он только что был в бегах. Посмотрим, что это вообще за птица и к кому он так торопился. Только ли сберкасса за ним?»

Вот уже сутки Никитин находился в колонии. Капитан Кошельков сразу предупредил его:

— Винниченко по-своему личность среди осужденных выдающаяся.

С этими словами Кошельков положил перед Никитиным три пухлых тома.

— Да, солидная литература, — без всякого энтузиазма заметил Никитин.

— Что же, не буду вас отвлекать. Да и дел много.

Кошельков ушел, а Никитин долго еще сидел, погруженный в мысли, очень далекие от красных картонных папок. Все получалось как-то нескладно. И даль страшная, а ведь Наташе сказал: «Совсем рядом…», и дело сложное, а обещал через неделю вернуться, говорил, что сразу же позвонит, но связи-то вторые сутки не добьешься!.. Он устало провел рукой по глазам и развязал черный шнурок на первой папке. Чем дальше он перелистывал страницы пухлого тома, тем с большим интересом вчитывался в строчки документов.

Он давно пришел к выводу, что в деловых бумагах, справках, характеристиках перед изучающим их встает нередко образ человека, не менее яркий, чем на страницах какой-нибудь повести. Он даже как-то сказал об этом