Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

не уродлив, он, если угодно, просто не такой, как мы. – И снова святой Доминик прервал свой рассказ, как будто заменял паузами молитву. – Случившееся тогда несчастье лишило его черт лица, ног и, как говорят некоторые, интимных частей тела. Казалось, просто невозможно, чтобы человек, потерявший столь многое, выжил. Я принялся молиться за него, потому что просто не знал, чем еще ему можно помочь.

– Значит, произошло чудо?

– Чудо? А что это такое? Иногда мне кажется, что утро – уже чудо. – Тяжело вздохнув, святой Доминик продолжил: – Раненый не очень-то благодарил Бога, а тем более себя самого за то, что остался жив. Лекари отказывались резать его, и живущий поблизости мясник тоже. Даже цирюльник не захотел пустить ему кровь. Залатать его взялись кузнец и забойщик скота с ярмарки.

После того как я услышала перечень ран Ферблана, так и не приблизившись к разгадке его имени, у меня появилось непреодолимое желание крепко обхватить его и, сжимая в объятиях, целовать – да, больше всего хотелось целовать. Но ведь нельзя же подарить свою любовь жестяному блюдцу. При мысли об уродстве и боли, скрытой за его маской, у меня наворачивались слезы на глаза, а особенно при воспоминании о том, как он, выскочив из промежности ля Мамлон, того места, которое ранее ни один мужчина не покидал по собственной воле, отважно бросил свои доспехи богине Мальполоне, герцогине-дьяволице, и поковылял навстречу врагам в своем собственном обличье карлика.

Итак, Железноликого заново собрали по частям кузнецы и жестянщики. Он отказался от любви и облачился в огонь. Потом это новое существо, вновь обретшее воинственный дух, которым обладало до встречи с Домиником, пыталось заглушить свою боль, спасая Гийометт и Девушку-Рыбу, вступая в поединок ради меня и оберегая Жиббю, да притом каким-то непостижимым для меня образом, потому что порой мне казалось, что это Жиббю оберегает всех нас.

Если Железноликий принял огненное обличье после того, как сжег продукт жизни, то каким образом Жиббю обрядился в землю?

И когда суждено Перроннель сорвать маску со своей любви или увидеть лицо любимого в чистой воде?

Песнь двадцатая

В которой цвет южного рыцарства, поддерживаемый сорока тысячами возничих из Арагона, вонзает пику в яйца де Монфору, но терпит неудачу из-за скользких рук

Мы сели на лошадей, и Доминик из Каларуэги пешком проводил нас до ворот. Я уже давно привыкла к расставанию с проповедниками и тому подобными святошами. Они всегда лучисто улыбаются мне, но глаза их подернуты поволокой грусти, словно я любовник, от которого они понесли, и теперь нам придется усердно трудиться, чтобы прокормить будущего ребенка.

Доминик не выглядел даже в малой степени беременным. Не связывая со мной никаких ожиданий, никаких надежд, он просто велел своим монахам собрать нам в дорогу хлеб и вино, похлопал Железноликого по колену, точнее, по сочленению, в котором металлическая трубка сгибалась, охватывая лошадиный бок, и спросил:

– Вода или огонь, Перроннель? Вода всегда желанна в такой выжженной солнцем земле, как эта.

– Которой огонь причинил уже достаточно бедствий, – согласилась я.

Это было ошибкой. Усмотрев для себя преимущество в том, что мнения наши совпали, он велел мне спешиться и повел в ту самую грязь, в которой способен был постигать Бога столь глубоко.

– Я не поднимаю оружие против креста, – уточнила я, – воюю только с де Монфором.

– Нечто подобное пытаются делать многие люди, – возразил он, – но это невозможно. И все-таки я благословляю тебя, Перроннель.

Мы встали на колени в святой грязи, в которую уже опускались прежде, и я, не отрываясь, смотрела на тот же камень, но он так и не поведал мне ничего нового.

Когда я вернулась к воротам, друзья встретили меня досадливыми взглядами, как будто их заставили ждать ради какого-то пустяка вроде поцелуя. Мы отъезжали в скверном настроении, но твердо решив для себя вовремя прибыть к месту сражения, которое собирался дать король Педро.

Нет ничего проще, чем проследить движение армии. Великая тропа, выложенная лошадиным пометом, безошибочно выведет вас к гигантскому скоплению шлюх. Вы просто принюхиваетесь к лошадиному дерьму и прислушиваетесь к гомону, издаваемому шлюхами.

Первые, кого вы слышите, – это мухи и сплетники. В многоголосом жужжании, сопровождающем нас всю дорогу, мы почерпнули кое-какие весьма любопытные слухи.

Очевидно, в полях находилось три армии. Король Педро прискакал из Испании, как и рассказывал мне святой Доминик, с несколькими тысячами самых отчаянных рыцарей, а также с кавалькадой всадников менее знатных, но невероятно искуссно владеющих пиками и мечами. Он также привел «пешеходов», как он называл простолюдинов, воюющих в пешем строю. Некоторые сплетники жужжали о сорока, другие – о сорока тысячах, без сомнения памятуя о количестве дней, проведенных Христом в пустыне. Я предлагаю вам обе цифры, ибо сама не видела ни одного живого пешего солдата из Испании, пока мы добирались до Мюре, но зато, начиная с этого места, нам попадалось множество мертвецов, большинство из которых, несомненно, принадлежали к войску короля Педро Арагонского.

Граф Раймон-Роже де Фуа тоже привел туда армию всадников, с ним опять прискакал его сын Роже-Бернар и, насколько мне известно, Эмери и Вульф, хотя я ни разу их не видела. Остается так же неясным, взял ли он с собой пехотинцев, которые, по моему мнению, и составляли основной человеческий материал для сражения. Во время боя необходимы люди, непоколебимо стоящие на собственных ногах, сжимая лук, арбалет или пику, и еще несколько человек вроде меня, имеющих возможность оценивать общую картину происходящего, сидя на лошади. Речь, конечно, идет об идеальном сражении, поскольку, когда я вспоминаю, что люди вокруг графа де Фуа в большинстве своем стояли, а не ездили верхом, мне тут же приходит на ум несколько причин, по которым рыцарю следует время от времени спешиваться.

Кто несомненно привел на поле боя тысячи пеших воинов, так это мой собственный лидер, с которым мы породнились через его жену, граф Раймунд Тулузский. Одни из этих людей прибыли сюда, чтобы разделить вместе с остальными блистательную победу, другие – с открыто высказываемым намерением примкнуть к де Монфору и одержать не менее блистательную победу, но с другой стороны. Впрочем, все это тонкости политики, осуществляемой мужчинами, и совершенно меня не занимающие.

Единственный вопрос стратегии, интересующий меня, заключается в следующем: почему эти три мощные армии выбрали именно Мюре, чтобы встать возле него лагерем. Людей в них набралось вполне достаточно, чтобы отправиться в Париж и даже в Рим, чтобы там благополучно положить конец этому гнусному крестовому походу.