Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

недоступной Рукавички, пастушьей шлюхи с высокогорных пастбищ. – Ты только посмотри на нее, – сказала ля Мамлон снисходительно. – Воины выстраиваются в очередь, чтобы овладеть ею, особенно те, кто близорук, а она предлагает всем одну и ту же штуку, давно им известную. Слава богу, что ты снова позвала меня сражаться на твоей стороне. Воевать гораздо проще, чем промышлять ремеслом шлюхи, потому что, когда дело доходит до сражений, мне нет нужды заботиться о своей репутации. Я совершила немало великих дел, – добавила она скромно, – и обо мне часто говорят в тех местах, где мужчины пьют вино, но все эти подвиги воспринимаются как твои собственные, Перроннель, и тем самым прибавляют тебе славы.

– Перед Богом! – вскричала я.

– Да, перед Богом. У Всемогущего Владыки есть свои скрижали, и когда я поднимаю глаза к небесам, то вижу, что вечные манускрипты, на которых пламенем начертано о моих ратных подвигах, изображают их как твои собственные.

– Для Бога! – снова воскликнула я, – и Сына его, для Святой Марии, благословенной матери его, и той Марии Скорбящей, что является собственной святой Лангедока, я стояла перед тобой и возле тебя, чтобы ты ни совершала.

– Ты девственница, Перроннель. Вот почему я люблю тебя, иду за тобой и так просто уступаю тебе свои подвиги. Девственница среди цветов Венеры и девственница на Марсовом поле.

Спорить с подругой было для меня невыносимо, а потому я испытала облегчение, увидев, что Рукавичка и Девушка-Рыба, расположившиеся в некотором удалении, закончили работу, прибрались на своих клочках поля и устремились к нам.

Я долго целовалась с ними и Гийометт тоже. Девушка-Рыба от радости принялась кувыркаться в воздухе, а потом прошлась вокруг нас колесом.

Теперь, когда Рукавичке не приходилось больше иметь дело с весьма неприхотливыми пастухами, ей нравилось заниматься распутством. Эти испанцы знали разные штучки, доводящие женщин до умопомрачения. Одна из них – выдумка арабов, которые, конечно, часто встречались среди них, – заключалась в том, чтобы не реже одного раза в месяц мыть все тело, в том числе и ниже пояса, водой, а не орошать его собственным потом, как это задумал Господь.

Девушка-Рыба выбрала для себя подходящий язык. Никто из подруг не понимал ее, зато испанцы находили восхитительной. Очевидно, ее породу вывели в Испании. А значит, и многие другие рыбные породы тоже, такие как рыба-меч, осьминог и подобные кувыркающиеся чудовища.

Лишь одна фраза из всего сказанного этими кумушками омрачила нашу встречу.

– Раймон де Брусе, – начала ля Мамлон, – Собачья Шкура, мой бывший хозяин…

Я почувствовала, как кровь стынет у меня в жилах при упоминании этого имени, словно от укуса гадюки. Кроме того, у меня онемели интимные части тела, словно я села на жабу с ядовитыми бородавками на спине.

– Уррр… – произнесла я тот звук, которым, как предостерегала матушка, не следует злоупотреблять. – Уррр…

– Да, моя Перроннель. Он пришел с заискивающим видом и, хныча, уговаривал меня вернуться. Конечно же, я сказала ему «нет»! – Она по-прежнему оставалась совершенно голой (или мне следует сказать «во всем великолепии обнаженных форм»?), но на шее у нее болталась цепочка с ключиком, которым она открыла маленькую шкатулку, спрятанную на теле. Затем извлекла оттуда свои карты, пропитанные пророческим эликсиром мага, с волшебными изображениями.

– Боюсь, тебе не понравится то, что ты увидишь на них, Перроннель…

Действительно, мне это не понравилось. С каждой из этих заново разукрашенных карт, которые Мамли достала из ящика Пандоры, расположенного между ног, на меня смотрело мое собственное лицо. Я была не только Умеренностью, Силой, Просительницей и верховой Жрицей. Я была так же Дьяволом и Смертью. Все Мироздание вращалось вокруг моего лица, и когда Колесо Фортуны совершало оборот, я становилась палачом и приговоренной, потому что и мучитель и жертва носили мое собственное обличье. Равно как и повешенный был женщиной, а этой женщиной была я. Я была Близнецами, кувырком летящими с Расколотой башни, и не кто иная, как Перроннель, благополучно становилась одной из Возлюбленных на самой похотливой карте, где Собачья Шкура ласкал мою грудь. Я долго разглядывала эту картинку и готова поклясться, что пальцы его шевелились.

Я вернула ей все эти ужасы.

– И что же произошло затем?

– Я плюнула ему в глаз. Перед этим я как раз жевала чеснок, прочищая горло перед работой, добавив к нему немного полыни и дикой мяты. На веке у него тут же вскочил ячмень, глаз заплыл и стал лиловым, а потом на нем образовался карбункул, который у простого смертного сошел бы не раньше чем за две недели. Но колдун вызвал из сумерек не то графиню, не то еще кого-то и заставил ее отгрызть эту штуку. Он разозлился на меня, Перроннель. Я бы даже сказала, рассвирепел. Угрожал растворить мои кости и поместить мой мозг в прыщик. Пришлось откупиться от него.

– Но как тебе это удалось?

– Он хочет меня, Перроннель. Он домогается нас обеих. Но меня он все-таки… хочет. Он овладел мной по-собачьи. Потом употребил меня как ослицу. После превратил нас обоих в лебедей и полетел со мной к какой-то полуразрушенной мельнице, назвав ее твоей, и взял меня, на сей раз гусыню, под колесом и в канале. Затем принялся выщипывать мне перья из крыльев, смеясь и угрожая, что оставит меня там. А вместе с ним была беременная лебедь-самка. Эта безумная птица подплыла ко мне и…

– Королева Бланш.

– …назвавшись его женой, стала допытываться, что я с ним делаю. Запугав меня вместе с этой сварливой старой птицей до полусмерти, он позволил мне улететь обратно.

Мамли протянула руку к своему по-прежнему обнаженному телу и отыскала бочонок с медовым вином и угостила нас.

– Как бы там ни было, он замышляет сохранить твою девственность в кувшине, а тело твое продать Симону де Монфору, уже заключившему с ним сделку. Лорд Ферблан является частью этой сделки, потому что Собачья Шкура ненавидит его так же сильно, хотя, конечно, не испытывает к нему похоти.

– Не меня одного, – добавил Железноликий, и мне показалось, что он стал несколько сдержанней после слов Мамли, так же как и я.

А между тем мне предстояло готовиться к сражению.

Я поскакала прямо к шатру командиров, самому грандиозному сооружению у тулузцев, превосходящему своим величием даже навес, под которым собрали проституток.

Меня приняли с великими почестями мой дядя и Раймон-Роже де Фуа. На сей раз, хотя я и явилась туда в сопровождении шлюх, никто не счел меня шлюхой, потому что к тому моменту всех шлюх заперли в загоне, и это позволило великим умам сосредоточиться на моей особе