Разорение Лангедока - Майкл Болдуин

На другом берегу конский помет лежал уже не кучками, а небольшими холмиками, образуя нечто вроде миниатюрных Альп. Стало совершенно очевидно, что мы приближаемся к полю славы. Мы шли по следам этой рыцарской жатвы, пока не достигли брода через Луж, располагавшегося к югу от города на изрядном расстоянии от него. Отсюда коричневый след начинал заворачиваться кольцами, напоминая змею, задремавшую в винной бочке.

И арагонцы, и тулузцы – что показалось мне достаточно странным – встали лагерем в некотором удалении от Мюре, северо-западнее города, в живописных лугах, возле третьей из рек под названием Ля-Содрюн. Ближе к Мюре тянулись сады, местами обнесенные стенами, и виноградники. В этих дивных местах поэты мечтали бы о красавицах, а влюбленные задумчиво перебирали струны арфы. Но я не видела никакой возможности для арагонской кавалерии преодолеть это расстояние стремительным броском, сохраняя при этом грозные боевые порядки, так же как и для Раймона-Роже де Фуа начать здесь одну из своих сокрушительных атак. Кавалерия Раймунда Тулузского заботила меня в меньшей степени, поскольку я сомневалась, что мой дядя сдвинется с места прежде, чем будет одержана победа.

Вскоре мы добрались до нескольких роскошных краснозол отых шатров. Стоило моему отряду приблизиться, как нас остановил и едва не взял под стражу караульный, обладающий тем же гортанным испанским голосом, которым отличаются все караульные, даже англичане.

– Это Перроннель из Сен-Тибери, из рода Транкавелей, – надменно сказал Железноликий на арагонском наречии, очень схожем с нашим.

– Дева Гор, – добавил Жиббю на таком хорошем каталонском, на какой только был способен.

И опять кто-то рассудил, что поскольку я женщина, то непременно должна быть и шлюхой.

На тех землях, которые можно было обозначить как тулузские позиции, шлюх собрали в одном гигантском шатре, дабы уберечь от воздействия палящего солнца спины воинов, а главное, их задницы. Для получившего солнечный ожог дворянина езда верхом становится довольно мучительным делом, и великий полководец изложил письменно свое мнение о том, что для здоровья воина не так опасно мчаться на врага с пикой наперевес, как скакать на какой-нибудь красотке, лежа под изгородью.

Испанцы придерживались иного мнения на сей счет, и потому возможность улизнуть от них была для меня большой удачей. Огромное полчище жриц любви, привлеченное, во-первых, великолепием доспехов, а во-вторых, и даже в большей степени еще одним обстоятельством, о котором я расскажу чуть позже, предлагало себя арагонцам.

Испанцы собрали их всех: обитательниц притонов, поденщиц, дешевых шлюх, оставшихся со старых времен, массажисток, проституток из публичных домов, уличных потаскух, девок с возов, минетчиц и местных крестьянок, ищущих развлечений, и заперли в одном месте, которое спешно обнесли неприступной оградой из крушины, высотой в две сажени. Подобные предосторожности были приняты с той целью, чтобы распутницы не заражали их лошадей и не пачкали великолепные щиты с гербами, дыша на них, перед тем как прихорашиваться. Испанцам пришлось выстроиться в голом виде, чтобы воспользоваться услугами этих женщин, не испортив доспехов, и когда их первое волнение улеглось, это постыдное обстоятельство сократило поток страждущих до размеренно струящегося ручейка.

Вскоре после того, как первая буря стихла, шлюхи подняли шум, требуя выпустить их из загона и разрешить заниматься своим ремеслом в тулузском шатре, даже если им придется делить друг с другом подушки.

Арагонцы отказались освободить их теперь уже на том основании, что путь к позициям их союзников пролегал мимо главных лошадиных загонов. Таким образом, дамы оставались без работы и без вина примерно в течение месяца, и многие выходили на свободу, лишь когда святой Доминик набирал среди них монахинь или когда безутешные крестьяне, чьи фермы оказались на пути следования нескольких армий, забредали сюда, чтобы обзавестись женами. Как уже отмечалось, я описываю вам не исторические события, а злоключения тех, о ком история обычно забывает, то есть бедняков и женщин самых разных сословий.

Ходят разговоры об армадах корсаров, которые вскоре могут покинуть моря и поплыть по небу, чтобы опорожнять на наши головы ночные горшки, поливать ядовитым дождем и осыпать огненными дротиками. И конечно же, человек когда-то обладал летающей лошадью, а затем лишился ее. Примерно раз в сезон, после поездки на рынок, я слышала от батюшки, и не только от него одного, о намерении отправиться в горы, чтобы оседлать там дракона. И если мужчина сможет проплывать над нами, используя подобные изобретения, то кто же станет думать о женщине? Крестоносец, парящий над верхушками деревьев, не обременяет себя мыслями, а уж крестоносец, поднявшийся над облаками, тем более. Кому под силу развести настолько высокие костры?

Предаваясь подобным размышлениям и мечтам, я чуть было не налетела на лошадиный зад, а потом едва не наступила на извивающиеся ноги, сплетенные между собой туго, как клубок травяных змей, пытающихся проглотить одну и ту же жабу. Я разглядела пару коричневых рук, блуждающих, словно пауки на гербе, по груди поистине пиренейского великолепия, пытаясь взять в осаду сосок, не менее благородного вида, нежели воздушный замок де Керибю или даже башня Раймона де Перей на Сегюре.

– Мамли! – вскричала я, не обращая ни малейшего внимания на ее друга.

Невозможно передать тот восторг, что я испытала, воссоединившись с ля Мамлон. В описываемый мною момент между ног у нее находился арагонский рыцарь, но она тут же выскользнула, и, оставив его в полуобморочном состоянии, целующим маргаритки в траве, бросилась в мои объятья. Другой рыцарь и обе лошади терпеливо ожидали, выстроившись в ряд позади первого, не сводя глаз с колышущейся задницы своего товарища и воображаемого образа Мамли, скрытого травой.

– Я частенько говорю, что для меня заниматься любовью – сродни религиозному обряду. Чему ты только что видела подтверждение. Бедолага рыцарь, столько дней и столько лиг проскакавший на лошади, оставивший жену в Испании, в полном одиночестве и в поясе целомудрия, способен, заключив меня в объятиях, возлюбить все Мироздание сразу. Посмотри: он так лобызает маргаритки, словно каждая из них – око божественного провидения, и корчится на листьях щавеля, словно парит над целым сонмом ангелов.

Она нагнулась и вынула золотую монету из его пояса, что вполне могла позволить себе, так как на ею выбранном поле брани, в значительном удалении от загона с колючей изгородью, не соблюдалось никаких требований относительно одежды.

– Вначале я собиралась взять серебряную, – объяснила Мамли, – но когда увидела свою работу со стороны и поняла, сколько удовольствия им доставляю… – Она подула на монетку, а потом жестом обратила мое внимание на труды своей компаньонки, некогда столь