Голоса Серебряной страны. Краткая история Аргентины - Эсекьель Адамовски

Народ, политика и культура в эпоху Росаса

Стремление к порядку привело к усилению давления элиты на народ. В Буэнос-Айресе и Литорали ввели более жесткий контроль над так называемыми бродягами: все суровее становилось требование иметь при себе papeleta de conchabo (подтверждение занятости), а мировые судьи, которые были не кадровыми чиновниками, а «знатными» весиньо, получили расширенные полномочия. Больше всего это затронуло внутренних мигрантов, которые, как правило, были метисами или пардо: имея наименьшее количество связей, они были наиболее уязвимы. В то же время усилившийся государственный аппарат смог лучше контролировать собственность: доступ к земле осуществлялся по формальному договору купли-продажи, и стало сложнее занимать земли без законного права собственности или забивать чужой скот. Тем не менее последствия этих дисциплинарных мер были ограниченными. Рабочая сила оставалась в дефиците, что удерживало зарплату на относительно высоком уровне.

Фактически в эпоху Росаса наблюдался значительный рост покупательной способности. Есть все признаки того, что условия жизни беднейших слоев населения улучшились (отчасти благодаря государственной политике, но также и потому, что экспорт кожи привел к обилию мяса по низкой цене на местном рынке). В эти годы продолжалась тенденция к большей справедливости в распределении доходов и богатства, созданного революцией, а вместе с ней и к независимости и высокомерию рабочих, что так раздражало землевладельцев. Ремесленники портеньо пострадали от ввоза импортных товаров, но таможенный закон 1835 года также предоставил им некоторую защиту.

В остальных провинциях ситуация была иной: жизнь населения в целом не улучшилась, богатство оставалось в руках привилегированных групп, а дисциплинировать людей получалось более успешно. Например, в Сальте и Жужуе за смертью Гуэмеса последовала настоящая месть высших классов, постепенно уничтожившая уступки, которых гаучо добились во время борьбы за независимость. Тем не менее повсюду сохранялись открытые проявления народного сопротивления, мятежи солдат, дезертирство и множество форм бандитизма. Независимо от того, насколько были укреплены провинциальные правительства, все еще оставался архипелаг приграничных зон, где могли укрыться те, у кого были проблемы с законом.

Для коренных народов ситуация не принесла никаких очевидных улучшений. Конец pueblos de indios и этнических властей наряду с возросшим фокусом на право собственности часто приводил к потере общинных земель. На северо-востоке конец движения артигистов привел к упадку политической власти, приобретенной гуарани. Белые поселенцы теснили их в военных наступлениях, которые иногда заканчивались резней. Зона бывших миссий была стерта с лица земли, а многие деревни заброшены.

Для коренных народов, которые оставались автономными, это также были неспокойные времена. В Чако они воспользовались спорами между белыми поселенцами и сумели отвоевать у них землю и скот. В 1830-х мокови осаждали границу Санта-Фе, пока с ними не заключили мирное соглашение. Весь регион Патагонии вплоть до границы с Кордовой был ареной различных конфликтов между фракциями мапуче, теуэльче и ранкель, а также между ними и белыми поселенцами, чьи наступления встретили malones, или набегами, иногда весьма разрушительными.

Кампания Росаса и его предложение о диалоге и переговорах стали поворотным моментом. Несколько важнейших касиков, такие как Катриэль и Качул, стали союзниками и помогли укрепить мирную торговлю. Они зависели от скота и товаров, которые им давало правительство Буэнос-Айреса, и участвовали в политической жизни, при необходимости поддерживая федералистов. Другие группы, напротив, сохраняли свою автономию и время от времени договаривались о сотрудничестве с правительством – например, народы под предводительством Кальфукуры, могущественного касика Пампасы. Третьи оставались враждебными, например ранкель из Янкетруса. Мендоса и Буэнос-Айрес начали совместную военную кампанию против них в 1833 году (в ней также сражались союзные индейцы), что в итоге привело к усмирению.

Между тем афро-портеньо, портеньо африканского происхождения, приобрели беспрецедентную известность в общественной жизни. С 1820-х годов они основывали «африканские общества» по месту их происхождения в Африке, чтобы оказывать взаимопомощь и организовывать общественные мероприятия. Собираясь на танцы и празднества, они создали собственные культурные выражения, такие как кандомбе[79], сочетавшие музыку, танцы и религиозные ритуалы. Во времена Росаса «африканские общества» живо участвовали в политике. Губернатор защищал их и заручился их поддержкой. Он посещал их праздники вместе со своей семьей, а в 1838 году позволил им участвовать с барабанами в майских празднествах и карнавале, что «респектабельные» классы находили ужасным. Возможно даже, что темнокожие слуги, работавшие на семьи оппозиционеров, действовали как сеть информаторов на службе правительства.

Политическое положение народа менялось довольно непоследовательно. Нет сомнений, что он подвергался большему давлению со стороны элит и утратил определенную долю автономии, радикализма и спонтанности, которые характеризовали его участие в революции. Но не менее верно и то, что по крайней мере в Буэнос-Айресе и других районах народ мог влиять на государственную политику через Партию федералистов. Конфронтация между унитариями и федералистами впервые в рамках партийной системы отразила два разных взгляда на организацию страны, а также на классовые различия. Лидеры обеих партий явно принадлежали к богатым слоям, и было бы несправедливо сказать, что унитарии полностью лишились поддержки со стороны низших классов. Тем не менее федералисты делали акцент на близости к народу и сельским жителям, чего не удалось достичь их противникам, с самого начала отождествлявшим себя с городскими интересами и «респектабельными» классами. Например, Доррего предостерегал своих последователей от «аристократии денег» и защищал народное голосование, когда унитарии пытались его ограничить.

Федералисты также последовательно стремились ассоциировать себя с «родиной» и осуждали унитариев за их связи с иностранцами (в случае с Ривадавией это было совершенно очевидно). Помимо народного презрения к гринго, как называли европейцев, существовало признанное отвращение к привилегиям, которыми они пользовались, – освобождению от воинской повинности и возможности вместо этого посвятить себя процветанию в частном бизнесе, – и к их связям с «начальниками» и «денди». Партия федералистов разделяла эти идеи даже в их более косвенных проявлениях, таких как защита католицизма (что широко практиковали низшие классы) перед лицом политики Ривадавии, которая гарантировала свободу вероисповедания ради иностранцев, особенно британских англиканских торговцев. И неизбежная ассоциация унитарианства с интересами портеньо нашла сильный отклик у бедняков внутренних районов. Унитарии обвиняли своих противников в том, что база их поддержки – это отбросы общества (например, говоря о поддержке Росасом афро-портеньо). Тем самым унитарии невольно способствовали тому, что простые люди стали союзниками их оппонентов.

Чтобы федерализм мог воспользоваться народной поддержкой – а он это делал, – он должен транслировать устремления простых людей, хотя бы в некоторой степени. Федералистские каудильо в те годы не поощряли радикализацию низших классов, как это делали Артигас или Гуэмес, но действительно предлагали площадку для участия народа в политической жизни страны и удовлетворяли некоторые из его требований. То, что народные классы потеряли в автономии, возможно, было ценой за порядок, которого, в конце концов, они тоже жаждали после многих лет изнурительной революции.