Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

— А там и ещё поиски расширим, глядишь, и не только Хомолхо, но и другие речки откроем, — добавил Кондрат Петрович.

— Коль так сказываете, верю… — откровенно ответил Севастьян, на что Трубников и Рачковский рассмеялись.

Глава 21

В начале второй декады сентября Рачковский и Трубников отплыли вверх по Лене на маломерных судах. Пошли порожние две четырёхвёсельные лодки и два шестивёсельных каюка, на один из которых и погрузились со своим саквояжем иркутские господа — купец и статский советник. Эти суда должны были достичь села Жигалово, а если удастся, до шуги добраться до деревень Верхоленска или Качуга. По весне лодки и каюки обычно загружаются в этих населённых пунктах товаром или иным каким заказным грузом и спускаются до Олёкминска. Здесь товары всегда ожидают с нетерпением. Ждут не только лавочник Феофан Руснак и хозяин постоялого двора Фома Штырин, но больше селяне. Ведь мука, соль, сахар и другие повседневного спроса продукты и вещи первой необходимости за зиму истощатся, одежда и обувь поизносятся, и потребность в обновлении одеяний и обувок ставится во главе угла. Босиком, без портков, рубах и телогреек любой человек от малого до взрослого по земле не ходок. Многие покупают и ткани, всё дешевле при самодельном шитье одежда обходится.

Днём позже из Олёкминска отправились на Хомолхо два отряда. Один возглавляемый Севастьяном Перваковым, второй — Зиновием Окуловым.

Отряд Севастьяна, кроме него самого, насчитывал дюжину человек — двенадцать душ, среди них его друзья: Дмитрий Сохин и Павел Сушков. Они не раздумывая дали согласие включить их в этот поход, хотя знали, зимовка вдали от дома на совершенно необжитой местности, не имевшей жилья, сложна, предстоит положить много труда, чтобы не только выжить в зиму, но и быть весной готовыми к работам куда более сложным — перелопачивать породу, добывать золото. Вот это последнее их и подогревало, а вернее, влекло с необъяснимой силой, которую преодолеть или побороть никто не мог. Стремление добывать обнаруженный драгоценный металл было велико, оно просто притягивало своей неведомой страстью, тянуло к ожидаемому достатку, и этим одержимы были все. Жёны, уговаривавшие их не идти в зиму, остались ими не услышанными, мужчинам хотелось быть первыми в столь громком событии, обещавшем золотые горы, большие заработки, к тому же бросить Севастьяна даже не приходило на ум.

Что там говорить, местные, кто желал пойти в поход до Хомолхо, просили взять их с собой. Число людей росло с каждым днём, как только узнали об открытом богатом месторождении, подогревало и то, что Перваков, оставленный иркутским купцом, и Окулов, статским советником, доверенными лицами, внушали уважение и доверие к ним, каждому хотелось приобщиться к столь захватывающему делу, заработать на нём состояние. Но всех устремившихся включить в состав отрядов не представлялось возможным, почему появились и обиды. Но таким Севастьян и Зиновий отвечали: придёт добычной сезон, и непременно они походатайствуют перед своим начальством принять их на горные работы в числе первых, прежде чем тех, кто прибудет с закрывающихся приисков, и завербованных из других губерний, этим и были успокоены.

Отряд Окулова насчитывал больше на одного человека — четырнадцать душ, включая Зиновия. Никита Роткин и Семён Завьялов предложили, чтобы Окулов взял их с собой, чему он был рад.

Завьюченные тюками с продовольствием, различным инвентарём и необходимыми материалами, олени и лошади шли смиренно. Взваленный на них груз был как бы их неотъемлемой и обязательной ношей, а посему и ступали степенно и с повиновением. Будто осознавали: в дальней дороге люди будут вынуждены делать привалы, а значит, наступит и им отдых, конец пути и вовсе освободит их от тяжести и смогут спокойно пастись, жируя на травах, молодой ветвистой растительности и мху, лизать солонцы и снег, пить воду с ключей.

Впереди отрядов на олене ехал Арсений Комякин. Староста не раз проделывал путь, что предстояло преодолеть олёкминским всадникам. Сидя на животном со своим небольшим вьюком, он покачивался в такт движениям и то ли напевал, то ли бормотал себе что-то под нос, его настроение трудно было понять, определить, да и спутники не обращали на него внимания, каждый думал свои думы.

В посёлке, прежде чем тронуться с места, Комякин, заметив, как неумело некоторые забирались на оленей, сделал замечание и предостерёг:

— Кто ж на оленя садится как на лошадь, не на спину влезай, так и позвонки ему сломаете, загубите рогатого, на лопатки влезайте, оттого и легче ему нести вас станет.

Люди прислушивались, надо же, деталь на первый взгляд малозначимая, а существенная.

— А кто великоват и тяжельше из вас весом, так таким лучше на лошадях ехать, эта животина любой груз выдюжит, конь вона во сколь раз крупнее оленя будет, — поучал староста.

Его замечания незамедлительно и безоговорочно были приняты во внимание и послужили перераспределению груза.

Севастьян ехал и размышлял. Его волновало, как бы добраться до места до первого снега, успеть поставить юрты, обустроиться и до наступления осенних заморозков заготовить лес для избушек, главное — требуется много мха для укладки меж венцов брёвен, осуществить часть задела для перекрытий строений, дверных и оконных для них проёмов. О кормах для животных беспокойств не было — долина Хомолхо малоснежная, подножный корм: мох, ягодный кустарник, трава, а её росло повсеместно и впрок, можно сказать на виду, не составляет труда животным добывать самим.

Мысли переключились на Екатерину, и он улыбнулся.

«Как же велики её чувства ко мне. Правильно поступил, коли сам сосватал девушку, надо же, смелости набрался и выложил родителям, и, слава Богу, не отказали, а даже возрадовались. Их благословение и нам в радость с Катериной, на следующий год, как и оговорено, свадьбу сыграем, и будет на что справить. Будет, непременно будет!..»

Всплыли последние часы, прежде чем расстаться с Екатериной. Катя пришла к нему в дом загодя, чтобы Севастьян показал своё нехитрое хозяйство, передал ключи от замка, которым закрывает дом. Катя глядела на заканчивающиеся сборы, а сердце щемило, не хотелось расставаться, но сдерживалась, не показывала грусть.

— Ну, вроде всё уложил, осталось погрузить на оленя, и прощай, Олёкминск.

— Не говори прощай, слово-то какое нехорошее, ты же не навсегда покидаешь посёлок, и здесь остаются те, которые о тебе переживают, — промолвила Екатерина и взглянула на Севастьяна. Севастьян в её глазах словно прочёл: преданность, нежность, любовь и грусть, отчего на душе стало легко и тепло.

— Ты у меня, Катерина,