Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

По путику идут двое охотников, собака одна. Она забегает то далеко вперёд, то возвращается к хозяину, крутнётся и снова кидается опередить людей, иной раз забежит в сторону, если услышала какой настороживший её звук, потом назад и снова на виду. Идут молча — уставши, а больше не привыкшие к промыслу, коим пришлось заниматься в эту зиму. Ранее добывали пушнину от случая к случаю, так, чтобы не маяться от безделья, не быть предметом обсуждения селян, мол, смотрите каковы лодыри, сидят на печи ноги свесив, не мужики, а лапти плетёные, по годам зрелые женихи, но кто ж с ними судьбу вязать будет?

Проделав путь с десяток вёрст, проверили ловушки, достали двух соболей кофейного цвет с проседью и трёх горностаев, белые, как только что выпавший снег, с чёрным кончиком на конце хвоста. Сегодня удачный день! А то один зверёк попадётся, в другие дни ничего — пусто, и досада берёт. За три зимних месяца добыли всего одну лису, да и та рыжая плутовка заставила охотников погоняться за ней, всё норовила от собаки скрыться, а стрельнули неудачно — попали в холку.

Смеркалось. Путик заканчивался и привёл к зимовью. Увидев таёжный уют, настроение приподнялось — наконец-то! Вошли в избушку, растопили печку, а как огонь взял силу, повалило тепло. Готовить еду было из чего — мясо убитого неделю назад оленя хранилось в небольшом лабазу. Залезай, бери замёрзший кусок, клади в сотейник — вари шурпу или жарь и ешь от пуза; приготовить чай, воды хватает — ручей рядом, он замёрзший, но, наколов льда, остаётся только растопить его в котелке и вскипятить.

Присели за ужин через час, голодные, не терпелось насытиться, предаться отдыху. На тесовом столе, устроенном меж нарами, горела масляная лампа, от взмахов рук, движений людей и дыхания огонёк колебался, бросал слабый свет, но достаточный, чтоб видеть друг друга и еду на столе. Лампа немного коптила от сгораемого животного жира, но главное, она давала свет, а это в ночи придавало комфорт.

— Неплохо сегодня соболя взяли, да горностая добыли, — говорил Лаптев и жадно жевал мясо, запивая жидким его отваром — шурпа получилась на славу, а может, от голода и, будучи уставшими, казалась вкуснее.

Никитин ответил не сразу, он хватал еду и набивал себе рот, ел спешно.

— Чего молчишь? — спросил Лаптев.

— Ж-жрать хочу, — выдавил товарищ через не дожёванную во рту пищу.

Через четверть часа, оба насытившись, откинулись на нары, сон подкрадывался, но они отгоняли его, хотелось попить чаю, залить то, что съели, ублажить себя ароматным напитком, заваренным сушёными листьями лесной смородины и брусничника.

— Вот теперь жить можно! — блаженствовал Никитин.

— Можно, — вторил Лаптев, от сытости поглаживая живот. — Пред чаем накрошим сухарей в шурпу, собаку накормим, остатки на утро оставим, самим пожрать утром, собаке дать.

— Лучше ей сырую кость оленя бросить, пусть грызёт, согревается, а шурпу и сами доедим.

— Согласный, кость мясная, так что поест и зубами поработает.

— Как думаешь, Стёпка, вертаться в Олёкминск в феврале будем?

— Посмотрим, прикинем, как пушнина пойдёт, а на селе чего делать, нас не ждёт там никто. Пушнину за март выделаем, а там по весне и сдадим купцам или скупщикам каким, деньга появится, в лавке будет что прикупить!

— Не ждут, это ты точно подметил. А ты к Екатерине-то, случаем, не подкатывался, намерения ж имел до себя сманить.

— Не подходил, издали три раза видел, мимо пару раз разминулись, глазами на меня так гневно сверкнула, словно из ружья стрельнула. К тому же слышал, помолвлена она с Перваковым, а в соседский огород лезть — это что козе до чужой капусты.

— К тому ж сам знаешь, нам до Севастьяна ныне дойти надобно, да не терять время по весне, опередить желающих. Слухи растут: прииски вроде как на самом деле забросят, а старатели намерены на Хомолхо перекинуться. Неуж там золота и вправду горы?

— Сказывают, найдено жёлтого металла тьма, а то чего купцы тогда иркутские дело громкое затеяли бы, эти не промахнутся, хваткие.

— Как же наше золото покоится?

— Известное дело — спит Никита и охраняет, сам сгниёт, а золотишко целёхоньким оставит, улягутся страсти и выкопаем, а заодно и покойничка проведаем, — хихикнул Лаптев.

— Не больно-то хочется рассматривать, — дёрнулся телом Никитин.

— Хочется, не хочется, а забирать придётся.

— Придётся… — подтвердил Никитин и снова поёжился.

Чай пили, обжигались, но наслаждались напитком, вышли до ветру, бросили собаке мясистую кость, а та, воспрянув духом, взялась за неё с безудержным усердием. Было не шибко морозно, пахло хвоей, начал прокидывать редкий снег, хотя небо не особо было заволочено облаками. И откуда он только брался? Вернулись в зимовье, подкинули в печку дров и предались сну…

Глава 32

Весна. Это та часть года, когда радует людей, она даёт оживление всему, не только тайге с её просыпающимися речками, а главное, людям, которые населяют её. Давно закончился охотничий сезон. Те, кто добывал пушнину, покинув зимовья, выделали шкурки и ждали первых заезжих купцов и скупщиков. Ждали и запоздалого расчёта за прошлогоднюю работу на приисках, пускай невеликую оплату положат на руки, но она будет не лишней.

Чем ближе подходило время появления первых плотов, каюков и лодок с верховья Лены, олёкминские мужики всё оживлённее судачили. Нет, не о выгодной сдаче пушнины, это и так станется наилучшим образом. И не о скудной выплате за добычные работы, а о Хомолхо, о новых открытых богатых приисках. Теперь никто не желал вновь идти внаём на отработанные месторождения, горбатиться за гроши на почти пустых породах, взамен не получая достойного для жизни вознаграждения.

С возвращением в Олёкминск Первакова и Окулова со своими людьми разговоры среди селян загудели шире. Узнав, что купец Трубников и советник Рачковский пустили клич по другим губерниям о вербовке народа на их прииски, ревностно проявляли недовольство: «Это же зачем пришлых набирать?! Мы местные и сами с усами! Уж познали горное мастерство…»

Севастьян же с Зиновием успокаивали:

— Чего как куры раскудахтались, словно коршуном встревожены. Сказано было, в первую очередь олёкминских примут из пожелавших. А тех, кто прибудет, по ним отбор строгий вести намерены. Одно передать сказали: лодырей и кто с хитрецой, тем не место, и дня не проработают.

— А оно и правильно — хочешь ложкой щи хлебать,