Сибирский приключенческий роман 5 - Юрий Семенович Манаков

Севастьян с друзьями вошли во двор и остановились.

Дверь избы отворилась, и на пороге появился улыбающийся Федот Лукич. Он приветливо пригласил жениха и гостей в дом.

Послышалось девичье пение — это весело голосили подруги Екатерины.

Севастьян чуток взволновался, в роли жениха впервой и при такой торжественности, ему и не до разбора слов песни, лишь понял, поют о дружках жениха, об их кафтанах и вине.

Сушков и Сохин низко поклонились хозяевам, затем девицам:

— Здравствуйте, хозяева, будьте здоровы и вы, красавицы! А покажите нам невесту. Красива ли, молода ли? Иль стара и убога?

Девушки в ответ:

— И красива, и умна, и нарядна, и добра! А чтоб рядом к ней присесть, нужно ложку соли съесть!

— Это горько, — наигранно сморщился Павел. — Мне б чего послаще.

— Ну, тогда ложи деньгами или яркими мехами!

Сушков извлёк из-за пазухи пару крупных соболиных шкурок и передал девушкам.

— Откупился, знать, богат, так садись, и будешь сват! — задорно бросила Настя.

Марфа с мужем улыбались над торгом и пригласили всех к столу:

— Присаживайтесь, гости дорогие, угощайтесь пред венчанием, всё для вас, спасибо, что пожаловали, мимо не прошли.

Екатерина явилась пред гостями нарядная, на голове косынка, смущённая, присела на лавку, где постелена шуба мехом кверху, мельком взглянула на суженого, зарделась. Севастьян подсел рядом на эту же шубу, подвинулись друг к дружке плотнее — так велели родители невесты, все знали, к чему так. На меху сидеть, чтоб в тепле и богатая жизнь удалась, а прижиматься руками и ногами, чтоб мурка меж ними не пробежала, а не то будут жить как кошка с собакой. А это уж никто не желал, и молодым ни к чему. В косу вплели подружки иголку безухую, поверье таково, чтоб от сглаза недоброго невесту уберечь. Севастьян же против порчи булавку прицепил к отвороту рубахи, не сам, а Анна Даниловна настояла.

Марфа Ильинична приглашала отведать кушанья, испить пива, а кто желает, и чего покрепче, не пили хмельные напитки только жених с невестой, а лишь ели. Сидели, не скучая, с весельем, трапезничали с разговорами, слов молодым и напутствий наговорили, и пора настала отправляться в церковь.

На селе в церквушке священнослужителем был Серафим Подольский, прихожане всячески способствовали поддержанию бревенчатого храма, помогали содержать в чистоте помещение, какой за счёт их и приход имелся. Подольского все звали батюшка Серафим. Высокий старец, умудрён и прозорлив, добрый по натуре, но и окриком мог осадить кого, если не по-христиански что делал, в церкви призывал Богу молиться, правильно к святым обращаться. Кто исповедовался в часы отведённые, отец Серафим тех сверлил глазами строгими, пронизывающе, да так, что все грехи человек наружу выкладывал. Икон было немного, но написаны истинно искусными мастерами кисти, никто и не ведал, кем они писаны, но знали одно — доставил иконы в Олёкминск сам Подольский. Призвал народ построить Дом Божий, никто не отвернулся, селом и поставили разом и всем на радость. Церквушка и стала всеобщей заслугой и поддержкой селян. С появлением купца Трубникова и советника Рачковского церковь пополнилась двумя иконами: Божьей Матери и Николая Чудотворца. Передали их отцу Серафиму в первый же день приезда. Батюшка, узнав цель приезда господ, благословил их на благое дело и совершил вечерний молебен. Кто знает, вероятно, Господь и услышал молитвы — свёл их с Севастьяном Перваковым, вывел через него на золотую речку, а тут и дело сладилось.

Дружки пригласили невесту и жениха ехать под венец:

— Хватит, откушали, спасибо хозяевам, пора и до батюшки Серафима, под венец головушки подводить, — первым встал из-за стола Сушков, за ним и все гости. Поднялись и Севастьян с Екатериной. Они обернулись лицом к красному углу избы, пред иконами перекрестились и поклоны дали, подошли к родителям невесты и поклонились им в ноги. Те благословили, Анна Даниловна, тоже сложив три перста на правой руке, наложила на них крестное знамение и что-то прошептала.

Сохин и Сушков первыми вышли из дому во двор, сели в сани и поглядывали, как усаживался народ. За ними на коне Севастьян, потом усадили невесту в сани, запряжённые двумя лошадьми, а далее вся родня и гости, кто пожелал до церкви ехать. Санный поезд помчался, оставляя след на снегу, закручивая кудри ветру и пар из ноздрей лошадиных, колокольцы-бубенцы бренчали и разносили весть по селу.

Отец Серафим ждал, а как появились люди и переступили порог храма, показал каждому, где и подле кого стоять. Глянул на молодых, оценив готовность к их брачному союзу, прочёл молитвы, надел на обоих венцы, снова молитва. Севастьян и Екатерина держали в руках зажжённые свечи, друг на дружку не глядели — старших наказ исполняли — так вроде положено.

— Венчается раб Божий Севастьян… — изрёк громогласно отец Серафим, глядя на жениха, тут же обратился к невесте: — Венчается раба Божия Екатерина…

Батюшка поднёс поочерёдно им православный крест, Севастьян и Екатерина его целовали, приложились устами к руке отца Серафима.

Молитвы и благословения, окропление святой водой, поклоны к образам, положенные при церемонии, свершив дела, все вышли из храма.

И опять санный поезд помчался, но уже в дом новоиспечённого мужа.

У калитки встретила молодых Анна Даниловна, её глаза светились от радости, она еле сдерживала слезу. Встретила с хлебом и солью. Пирог испечённый выглядел пышным, румяным, на морозе от него исходил слабый парок.

— Прежде чем войти в избу, откушайте молодые, а уж опосля и гостей за собой ведите.

Севастьян откусил кусок первым, приложившись к пирогу смело, Екатерина от пирога откусила меньший кусочек, и все, заметив, провозгласили:

— Понятно, кто в доме хозяин! Ай да Севастьян, хваткий парень!

В доме для застолья всё было готово. Гостей приглашала Анна Даниловна, рассаживая, как и подобает — родные ближе к молодым, недалече дружки, а далее все остальные. Жених с невестой сидели рядышком, и опять на вывернутой шубе и прижимаясь друг к дружке.

Праздное веселье началось и длилось до позднего вечера, много раз кричали подвыпившие гости: «Горько! Подсластите!» — и столько же раз молодые обнимались, целовались на виду. Наконец Сушков пожалел новобрачных и смехом призвал:

— Довольно молодых принуждать к целованию, гляньте, уж губы у них опухли, а вам всё горько да горько!

Народ угомонился, гости расходились, следовало оставить Севастьяна и Екатерину наедине. Последней уходила Анна Даниловна, а прежде чем покинуть дом, она обняла обоих и промолвила:

— Чтоб вам в первую ночку — сыночка и дочку, — на что Севастьян с Екатериной смущённо рассмеялись и поблагодарили женщину за всё, что помогла устроить, за