Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

не смогли причинить нам большого вреда. Вскоре, когда почти совсем стемнело, "Амазонка" подошла к ним вплотную, дала залп левым бортом с расстояния пистолетного выстрела, а затем повернула так, чтобы зайти им с кормы и разрядить орудия другого борта. На "Правах человека" снова переложили руль, и оба наших корабля оказались с их менее поврежденной подветренной стороны; и так мы молотили друг друга до половины восьмого, все еще держа курс на юго-восток, хотя ветер уже повернулся на один-два румба. Затем мы и "Амазонка" оторвались от французов, чтобы починить такелаж и подготовить новые картузы с порохом, – ведь у нас было преимущество в ходе, с целыми-то стеньгами. Час спустя мы снова взялись за дело, заходя на них с носа, по фрегату с каждой стороны, и по очереди делали залпы, а они энергично отвечали и по-прежнему неплохо маневрировали, пытаясь взять нас на абордаж, и несколько раз нам сильно досталось. Около половины одиннадцатого они срубили свою поврежденную бизань, и несколько позже мы немного отошли, чтобы укрепить мачты, так как такелаж уже был сильно избит; но в остальном стрельба почти не ослабевала до четырех часов утра, когда луна, пробившись сквозь облака, показала, что земля уже совсем близко, и все три корабля попытались повернуть как можно круче к ветру, чтобы избежать крушения. И все же перед самым рассветом с подветренной стороны мы разглядели белые буруны. Мы повернули носом по ветру, и когда рассвело, снова показалась земля, совсем близко впереди, с наветренной стороны, с бурунами с подветренной стороны, и мы сделали еще один поворот фордевинд к югу, и глубина была всего двадцать морских саженей. А потом, сразу после семи, мы увидели корабль французов, эти самые "Права человека": он лежал там, прямо на берегу, на боку, и огромные волны прибоя перекатывались через корпус. Вон, как раз там, – сказал он, указывая пальцем, заметно тронутый этими воспоминаниями. – там, за той высокой остроконечной скалой. По меньшей мере шестьсот человек их там погибло, как говорят... ну, я не буду вдаваться в ужасы войны, – сказал он со смущенной улыбкой, сознавая, что слишком много говорит. – В любом случае, доктор, вы знаете о них гораздо больше, чем я. "Амазонку" тоже выбросило на берег, но дальше, гораздо дальше, и почти весь ее экипаж спасся. Ветер дул прямо в сторону суши, начинался отлив, и мы ничего, совсем ничего не могли сделать для спасения "Прав человека". У нас у самих в трюме было больше метра воды. Нам с трудом удалось отойти от берега, ведь повсюду были страшные мели, а наши матросы были настолько измучены, что едва могли хотя бы грота-шкот выбрать. Мы некоторое время держались недалеко, наводя на корабле хоть какой-то порядок, пока хирург и его помощники разбирались с ранеными, а кок что-нибудь из еды смог сварганить для матросов. И хотя море оставалось очень неспокойным, небо скоро очистилось над Пенмарксом и всем побережьем. Вот почему я вдруг вспомнил о "Правах человека": такой же очень странный, зеленоватый свет над рифом и сушей, над всем берегом, от самого мыса до Сен-Геноле, видите? Говорят, что он всегда предвещает ненастье, и в следующую неделю или десять дней нам действительно пришлось трудно.

– Мистер Хардинг говорил о неделе или десяти днях? – спросил Стивен.

– Да, я полагаю, – ответил Джек. – Вы не передадите мне джем?

– О, прошу прощения, – воскликнул Стивен, когда корабль вдруг резко накренился и банка вылетела у него из рук.

– Киллик! Эй, Киллик! Швабру и мокрую тряпку. А потом принеси другую банку джема.

– Что, опять? – начал Киллик. – Прокл... опять? Вчера то же самое, в четверг то же самое, а еще этот чертов молочник. Всю утреннюю вахту на палубе корячился, отмывал... Ковру уже ничто не поможет, – Это он пробурчал вполголоса, а затем из-под стола раздался более громкий голос: – А апельсинового джема больше нет.

Когда он наконец ушел, Джек сказал:

– К счастью, это была всего лишь обычная старая банка, а не тот великолепный ирландский хрусталь, который вы так любезно нам подарили. Да, он говорил про десять дней, но это, так скажем, фигура речи. Этим штормам календарь неведом, как вы понимаете.

– Когда этот ураган утихнет, возможно, мы получим почту. Я с нетерпением жду известий из Вулкомба, Лондона и Баллинаслоу[79]. Мне сказали, что одним из немногих преимуществ нахождения в брестской блокадной эскадре является возможность часто получать свежие продукты и почту.

– Конечно, с этой точки зрения здесь лучше, чем, скажем, в Новой Голландии, но только летом. Ваш информатор, тот человек, который привел вас в такое сильное нетерпение, должно быть, говорил о летнем времени, а не о сезоне равноденственных штормов или еще более ужасных зимних бурь. Но не отчаивайтесь. Барометр уверенно поднимается, а влажность увеличивается. Завтра ночью или послезавтра, когда будет полнолуние, может случиться один из тех туманов, которыми так славится этот залив, тем более что ветер наверняка стихнет, он уже совсем не такой сильный. Такой дождь, как сейчас, часто утихомиривает и ветер, и волны. Когда вы закончите завтракать, не хотели бы вы надеть штормовку и прогуляться по палубе?

– Спасибо, но я откажусь. Во-первых, потому, что я не люблю мокнуть, а во-вторых, я должен закончить свой отчет о нашем лазарете, который доктор Резерфорд[80] хотел бы рекомендовать для повсеместного внедрения; кроме того, мне нужно приводить в порядок истории болезней.

– Да, я понимаю. Когда вы достигаете определенного положения, то начинаете проводить большую часть дня, марая бумагу, на остальное времени уже не остается. Когда я закончу с юнгами, мы с мистером Эдвардсом займемся чистовой версией судового журнала, а потом мне нужно будет проверить и подписать несколько десятков ведомостей. Но после обеда, если море успокоится настолько, что вы сможете удержать виолончель, давай попробуем сыграть пьесу Бенды[81].

– С удовольствием. А кофе там еще осталось? – Кофе было, и, налив себе еще, Стивен сказал: – Я разговаривал с этим парнем, Геганом, и обнаружил, что знаю кое-кого из его родственников на испанской службе, – его бабушка была из Фицджеральдов. Хотите, я вам скажу, почему ему так сложно сворачивать трос в бухту так, чтобы его наставники были довольны?

– Так это не врожденный порок?

– Отнюдь. Как и многие представители его нации, он левша; и, предоставленный самому себе, он всегда