Желтый адмирал - Патрик О'Брайан

– Тогда его точно нельзя оставлять одного... – Джек продолжил рассуждать о необходимости полного единообразия на флоте, о том, что все должно делаться, как заведено, и к каким ужасным последствиям могут в случае внезапной опасности привести отклонения от общепринятых стандартов, а когда он сделал паузу, чтобы откусить кусочек тоста, Стивен сказал:

– И существуют разные степени леворукости, некоторые из которых совершенно неисправимы, а другие поддаются лечению, если уместно так говорить, хотя для душевного здоровья пациента это может быть весьма, иногда чрезвычайно губительно. Арфа Брайана Трибутского[82], верховного короля Ирландии и человека, которого невозможно было ни в чем переубедить, была рассчитана на игру левой рукой; а гобой этого молодого человека, сделанный его отцом, искусным джентльменом, из цельного куска мореного дуба, является зеркальным отражением обычного инструмента. Как вы думаете, было бы уместным пригласить его сыграть с нами? Он отлично владеет своим инструментом.

– Я действительно люблю гобой, в нем нет приторной сладости кларнета. Но что касается этого парня... Он, конечно, скромный, образованный молодой человек... Однако в Вест-Индии я знавал одного мичмана, который великолепно играл в шахматы, любого мог обыграть. Адмирал, сам отличный шахматист, пригласил его и проиграл все партии. Он только посмеялся, но закончилось все плачевно. Парень о себе возомнил, много болтал, начал задаваться и так обозлил всех в каюте мичманов, что его сильно избили, так что его пришлось перевести на другой корабль. Но в девять часов я уделю особое внимание юному Гегану, и, если это удастся сделать должным образом, мы можем попробовать.

В девять часов юные джентльмены "Беллоны", свободные от вахты, собрались в передней части каюты капитана, умытые, причесанные и должным образом одетые, вместе с мистером Уолкиншоу, их учителем.

– Доброе утро, сэр! – закричали они, вскакивая при появлении капитана. – Доброе утро, сэр! – Кто-то хрипло, кто-то все еще пронзительно, а у кого-то голос ломался на целую октаву. Джек пригласил их садиться. Обычно каждый из них, в порядке старшинства, показывал свои записи, то есть оценку местоположения корабля, определенную по высоте солнца в полдень или по двум высотам, или по счислению пути, или иногда путем списывания из тетрадей более одаренных товарищей. Однако погода в последние дни стояла такая ненастная, что наблюдения были невозможны, и Джеку оставалось только попросить мистера Уолкиншоу еще раз повторить с ними теорему Пифагора, вызывая каждого по очереди рассказать положения, на которых основана эта элегантная, убедительная и очень полезная формула. В юности самого Джека учили плохо, – в лучшем случае, на основе простых эмпирических правил, – и лишь довольно поздно красота теоремы Пифагора и палочек Непера[83] открылась ему, пробудив любовь к математике, которая с тех пор не угасала; и он надеялся, что повторное знакомство с ними обоими поможет пробудить такую же любовь в юнгах. В целом, обычно в каждом плавании это так и происходило в случае с одним или двумя молодыми людьми, хотя, вероятно, и этого бы не случалось, если бы он полагался только на корабельных учителей.

Человек, занимавший эту должность в настоящее время, мистер Уолкиншоу, был лучше многих других; он неплохо разбирался в математике и навигации и, как правило, был трезв, но, как и большинство ему подобных, не пользовался большим авторитетом. Он жил вместе с мичманами на нижней палубе, и платили ему ненамного больше, чем им, устав флота не давал ему никакого статуса на корабле, а чтобы получить его одной харизмой, нужно было быть человеком исключительным. Мистер Уолкиншоу таковым не был, и его уроки проходили гораздо спокойнее, упорядоченнее и полезнее, когда сам капитан присутствовал на них, большую часть времени просто слушая, но время от времени вмешиваясь и многое узнавая о мальчишках.

Сегодня его взгляд чаще останавливался на Гегане: он снова обратил внимание на его неуклюжую, скованную манеру письма левой рукой, на его скромный вид, когда он отвечал на вопросы, на улыбку, когда ему говорили, что ответ правильный, – улыбку, которая была бы очаровательной, если бы он был девушкой.

– Он хорош собой, даже слишком хорош, – размышлял Джек. – Он был бы отвратительным маленьким монстром, если бы осознавал это. Слава Богу, что он этого не понимает. Мистер Дормер, – обратился он к одному из юнг, чье внимание, казалось, начало ослабевать. – Будьте добры, дайте определение логарифма.

Дормер покраснел, выпрямился и произнес:

– Логарифм, сэр, – это когда вы возводите десять в степень, которая дает число, пришедшее вам в голову с самого начала.

Выслушав еще несколько подобных ответов, Джек попросил мистера Уолкиншоу вернуться к его рассказу о принципах сферической тригонометрии и обратился к черновому варианту бортового журнала "Беллоны", который его секретарь должен был набело переписать позже, когда утихнет волнение, что, возможно, сделает записи более разборчивыми.

– Ну, что я говорил о погоде, – сказал Джек, когда они со Стивеном сели обедать за стол, на котором больше не требовалось устанавливать штормовые планки, чтобы удерживать тарелки от падения им на колени. – И я полагаю, что мой туман не заставит себя ждать.

– Храни вас Бог за столь точный прогноз, любезный. Я был бы чрезвычайно расстроен, если бы пропустил свою встречу.

– И все же он не должен быть слишком густым, потому что, хотя наш лоцман из Бретани знает бухту, как свои пять пальцев, ему все же нужно иметь terminus a quo и terminus ad quem[84], – Он сделал паузу и самодовольно взглянул на Стивена, но на лице доктора, вежливом и внимательном, не отразилось никаких изменений, и Джек, который не был обидчив, продолжил: – В настоящее время он проверяет карту, составленную на "Рамильи", – кстати, я пригласил их капитана сегодня на обед, у нас ведь будет огромный жирный гусь, но он попросил его извинить его. Он принял лекарство.

Это означало, что в семь склянок на утренней вахте капитан "Рамильи" наелся ревеня, серы, концентрированного сока инжира и всех других слабительных, которые оказались под рукой, так что большую часть дня он был прикован к отхожему месту, где стонал и напрягался и явно не годился в качестве гостя за обеденным столом.

– Я удивляюсь, как человек с таким умом, образованием и вкусом, как у капитана Фэншоу, может упорствовать в этом пагубном, суеверном самоистязании, – сказал Стивен с неподдельным негодованием. – Это одно из самых печальных наследий темных веков – просто варварство.

– Но,