Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

землю то самое царство немеркнущего света и блаженства, о котором свидетельствуют античные источники о гипербореях. Конечно, Ирландия – не в Заполярье, и для объяснения полярного символизма в ее религии приходится искать «недостающее звено», более северное. Античная и средневековая гиперборейская историография (более информативная, чем обычно считают), указывает, что таким звеном должны были быть легендарные земли Северной Атлантики, знаменитая «Крайняя Тула», Ultima Thule. Кстати, в Средние века ее часто отождествляли с вполне реальной Исландией (и не в виде фантастической гипотезы, а как нечто общеизвестное). Однако это тема отдельного обстоятельного исследования.

Возвращаясь к сюжетам этой главы, обратим внимание, что в ностратической ретроспекции ирландское название кварца, griancloth, может быть истолковано и как «камень зари». Возможно, именно так и осмысливался прототип этого названия во времена гиперборейские. Но ведь и Воттоваара – нерукотворное кварцитовое чудо – находится на Европейском Севере, в том самом регионе, где субстратная ностратическая культура, по-видимому, довольно однородная на очень обширной территории, сохранялась тысячелетиями. Именно эта уникальная карельская гора, возможно, была известна в мезолите значительно шире, чем сейчас (хотя, разумеется, подтвердить это даже косвенными источниками крайне сложно). Но предположение о том, что она стала моделью священной твердыни, нерукотворного храма Богини Зари в субстратной культуре Севера и прообразом древнеирландских мегалитических святилищ, можно, в свете всего вышесказанного, считать рабочей гипотезой, имеющей право на жизнь.

Нью-Грейндж. Входной камень. С рисунка Дж. Д. Нойера, 1866 г.

Отчизна эльфийских богов

Настало время подводить итоги тому, о чем говорилось в этой книге, – итоги не окончательные, поскольку разработки эти еще далеко не завершены, да и материала для осмысления накопилось еще не на одну книгу. Но все же, по законам построения литературного текста, в конце его желательно вернуться к началу, уже на новом уровне, и дать ответ на те вопросы, которые были поставлены.

В начале книги говорилось о том, что ее название – совсем не так произвольно, как представляется на первый взгляд. И если тогда было разъяснено слово эльфийский применительно к протоцивилизации позднего каменного века – гораздо более совершенной и прекрасной, чем принято считать, – то теперь пришла пора обосновать вынесенное в заглавие книги слово «Русь», тем более что на фоне многих публикаций последних десятилетий такого рода заголовки нередко воспринимаются как претенциозные заявки на некий вольный «панрусизм без берегов», типа: и динозавры говорили по-русски…

Нет смысла воспроизводить здесь всю панораму многолетних споров о происхождении названий Русь и русь (как страна и как этнос), со всеми вариантами, норманистскими и антинорманистскими, обоснованными и интуитивными, наверняка в целом знакомыми читателю. Поскольку эта книга посвящена главным образом глубинной ретроспекции по-новому осмысленных феноменов культуры Севера (а подчас и Северного полушария в целом), то попробуем и на вечный вопрос «Откуда ты, Русь?» ответить в возможно более глубокой ретроспективе, причем скорее не буквально исторической, а метаисторической: ведь этот аспект всегда присутствует в истории и предыстории сакральных понятий.

Вряд ли можно сомневаться в том, что в данном случае мы имеем дело именно с таким понятием (может быть, символом, мифологемой и т. д.; суть не в дефинициях). Можно возражать, что, скажем, представления о Святой Руси во многом связаны с официальной идеологией эпохи образования Московского централизованного государства, что эти представления не столь уж и старые, – по существу это почти ничего не меняет. Есть неоспоримый факт: этноним русь, вне зависимости от его эмпирического происхождения, был восточным славянством принят и впоследствии сакрализован.

И этот факт сам по себе очень информативен. Он свидетельствует о том, что почти наверняка этот этноним не был внешним, посторонним именованием, наподобие краснокожих (индейцев) или черных (во всех вариациях, которые не требуют пояснений). Такие именования, как правило, самим этносом воспринимаются как пренебрежительные, или, в лучшем случае, внешние, не затрагивающие суть. И никакая, самая жесткая официальная идеология не навяжет народу священный образ, включающий в себя производные от такого чуждого прозвища. Если этот образ действительно стал священным и нашел путь к сердцу человеческому, значит, сакральный аспект в нем скорее всего присутствовал и ранее, был укоренен в какой-то собственной традиции, пусть забытой, или полузабытой.

Это, кстати, позволяет исключить из рассмотрения весьма распространенную, красивую и фонетически грамотную этимологию слова русь от индоевропейского *reudh-s-o, красный, красноватый, от которого действительно происходят славянские слова рудый, русый, рыжий, рдеть и т. д. Как раз такие описательные именования этносов обычно бывают внешними, и любые построения вроде «мы русские, потому что русые, русоволосые» следует признать поэтической вторичной аттракцией созвучных слов.

Сформулированный выше ретроспективный подход к теме позволяет сосредоточиться на сравнительно немногочисленных, возможно более ранних этнолингвистических свидетельствах, вполне обозримых в рамках одной главы. Ясно, что в X в. (скорее всего, уже в конце IX в.) этноним рус/рос бытовал и внутри Руси (хотя, разумеется, в разных регионах по-прежнему были в ходу названия местных племен: поляне, вятичи, кривичи и т. д.), и за ее пределами. Точное и достоверное свидетельство – рассказ императора Константина Багрянородного о визите в Константинополь княгини Ольги в середине Х в. (по Г.Г. Литаврину, 954/955 г.). В сочинении «О церемониях византийского двора» (Const. Cer. I. 594. 15, 17–18) Константин называет княгиню «Эльга Росена», «архонтиса Росии» (Ἔλγα Ρωσένη, ἀρχοντίσσα Ρωσίας), – именно так, с одним – с-. Cами же русичи именуются словом рос (Ρῶς): «Базилевс сидел вместе с росами (μετὰ τῶν Ρῶς)» (Const. Cer. I. 598. 4)[132].

Самым ранним упоминанием русов считается рассказ сирийского автора второй половины VI – начала VII вв. Захария Ритора (Псевдо-Захарий), который писал, что где-то по соседству с евразийскими степями, с народом амазонок, обитает могучий народ хрос (хрус, ерос). Видимо, об этом же народе свидетельствует современник Захария – сириец Ефрем Сирин, называя этих людей росции, родии. Арабские авторы IX–X вв. именуют их русами[133].

Обратим внимание: эти свидетельства происходят из стран, расположенных южнее Руси и контактировавших прежде всего с Киевской Русью и Русью Черноморской, а не Новгородской. Вполне возможно, что и относятся эти свидетельства к южнорусскому, степному и лесостепному пласту этнонимической (и связанной с ней, весьма распространенной топонимической) лексики, то есть к Черноморской Руси в широком смысле слова. А она, несомненно, во многом связана своими корнями со здешними индоевропейскими этнокультурными традициями (синдо-меотскими, если воспользоваться античными названиями причерноморских индоевропейцев). Эти традиции, в том числе применительно к генезису слов на рус-/рос-, обстоятельно исследованы О.Н. Трубачевым[134]. Очевидно, к этому же кругу следует относить и сведения о роксоланах, росомонах и т. д.

Вот только можно ли сводить генезис этнонима русь лишь к этому южному пласту лексического материала? Конечно, общеизвестная норманистская трактовка летописного предания о призвании на Русь варяжских князей и дружины тенденциозна[135], но этот северный историографический вектор в данной проблеме, безусловно, существует и, пожалуй, доминирует.