Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

этому, с чередованием гласных, существительное «речь» и глагол «реку» (говорю), тем самым ставя исследуемый корень в соответствие с великой Ригведой (чье название состоит из санскритских слов «рич», хвала, стихи гимнов, и «веда», знание).

А.Б. Долгопольский, один из основателей Московской школы лингвистической компаративистики, в своем «Ностратическом словаре» приводит афразийские рефлексы для исследуемой ностратической лексемы (в его реконструкции *raKaXV, устраивать, приводить в порядок). Картину можно дополнить и америндейской предположительной параллелью: *rik, знать (в языках ирокезском и тускарора rihәti, учить; в протокечуа, из андской макросемьи, *riqsi-, знать, *rika-/riku-, видеть)[153]. Этого уже достаточно для постановки вопроса о выходе нашей лексемы на борейский хронологический уровень.

Что из этого следует? Допустим, в каком-то из диалектов борейского праязыка верхнего палеолита существовала словоформа со значением мудрости, ведения и видения, упорядочения и божественного речения. Возможно, обладание всеми этими атрибутами считалось прерогативой высших сил или их земных носителей. Столь значительные представления могли, наверное, лечь в основу мистериального знания и сохраняться тысячелетиями. Допустим, соответствующее слово впоследствии определило этноним того народа, который дольше других сохранял память о прошлом, – балтийских ругов (ругиев). Но есть ли хоть какие-то подтверждения этому, помимо лингвистических гипотез? И, наконец, почему это исходное слово, сохраненное в тайном языке скальдов, недвусмысленно связано с идеей женского начала?

Материал для ответа на эти вопросы – в волшебных преданиях самой Ругии, священного острова Рюген. Записанные немецкими учеными лишь полтора – два века назад, они отразили в себе память о различных эпохах, вплоть до тех далеких времен, которые называют каменным веком, со всеми грубоватыми современными ассоциациями, и которые еще для фольклористов XIX столетия были веком эльфийским. Многие из этих преданий явно восходят к славянским, ругианским (руянским) источникам, а те, в свою очередь, уходят корнями в ту Terra Incognita, каковой остается для нас дославянская, догерманская и докельтская культура балтийских венедов. В поздних немецких источниках слово Wendisch, с одной стороны, соотносилось с балтийскими славянами, во всей их исторической конкретике, с другой – с загадочными мегалитическими памятниками IV тыс. до н. э.

Да, остров Рюген – такой же заповедник мегалитических гробниц и дольменов, как протодруидическая Британия и Ирландия. При всей сложности палеогеографии Балтийского моря, уровень которого в голоцене довольно часто и сильно изменялся (и в ту, и в другую стороны), вряд ли можно сомневаться, что Рюген (гористый и полностью не затоплявшийся) играл важную роль в регионе с глубочайшей древности. Здесь были специализированные мастерские по выделке каменных изделий, а значит, и средоточие торговых путей. Как отмечал немецкий экономист Вальтер Ойкен, «изготовители кремневых зажигательных устройств с острова Рюген в период позднего палеолита обменивали свои приспособления на Севере и Юге Европы на другие предметы»[154].

Может быть, уверенно судить о палеолитической экономике приледникового Рюгена сложно по причине немногочисленности археологических свидетельств, но в неолитическую эпоху это уже явно было место широко известное и, скорее всего, священное. В IV тыс. до н. э. носители археологической культуры воронковидных кубков воздвигают здесь сотни мегалитических памятников, которые, возможно, использовались и позднее, в бронзовом веке. В официальных средневековых документах (после завоевания Рюгена датчанами) эти памятники называют «antiquorum sepulcra» («захоронения древних»), «tumuli paganorum» («гробницы язычников»), «tumulus gigantis» («гробница гиганта»)[155]. В то же время, поясняя упоминания об этих мегалитах, историк Фридрих фон Дрегер (1699–1750) упорно именует их вендскими: «alt Wendisch hеidnisch Grab» («древняя вендская языческая гробница»), «alten Wendischen, sogenannten Hünen-Gräber» («древние вендские, так называемые богатырские могилы»)[156].

Исторические венды (балтийские славяне), пусть уже в основном говорящие по-немецки, были для историка XVIII в. еще этнографической современностью, и вряд ли стоит предполагать тут просто некритичное употребление слова «вендский». Скорее, мы сталкиваемся здесь с какой-то общепонятной в то время традицией, согласно которой здешние мегалиты правомерно было называть именно так. И слово «вендский» тут нужно относить не собственно к поздним славянам, а к тому самому субстратному древнему народу, по отношению к которому славяне-венды воспринимались (в том числе германцами) как его прямые преемники, – в большей степени, чем германцы и финны (хотя и они восприняли его духовное наследие). Это, по-видимому, и есть тот народ, который Плиний Старший (23–79 гг.) называет венедами (Venedi)[157], Тацит (ок. 56 – ок. 117) – венетами (Veneti)[158], Птолемей (ок. 87—165) – венедами (Оὐενέδαι). Пожалуй, наиболее достоверными знаниями о венедах располагал александриец Птолемей; не в пример беглым и явно вторичным сведениям двух других упомянутых историков, он среди «величайших народов» (ἔθνη μέγιστα) «Сарматии» (Восточной Европы) первым уверенно называет венедов, которые обитают «по всему Венедскому заливу» (παρ’ ὅλον τὸν Оὐνεδικὸν κόλπον, то есть Балтийскому морю)[159].

Венетская/венедская проблема в целом (применительно, допустим, к северноитальянскому региону) выходит за рамки этой книги (здесь отсылаем читателя к работам П.В. Тулаева, Ю.И. Венелина, Йожко Шавли, Матея Бора, Ивана Томажича), поэтому ограничимся констатацией очевидного факта, что две тысячи лет назад ни германцы, ни славяне (пусть даже балто-славяне), ни финны, в их известной нам исторической данности, по всей Балтике не жили. И речь может идти только о народе-предке, который потом в упомянутых этносах растворился (причем получается, что прежде всего – в славянах, согласно как раз германской историографической линии и, возможно, устной традиции). Составными частями венедской этнокультурной общности, вероятно, были и ульмеруги – «островные руги» Балтики в «Гетике» Иордана[160], и собственно руги (ругии), ставшие потом славянами-ругианами и передавшие им древние религиозные представления и традиции почитания святых мест Балтики, и Рюгена в частности.

Разумеется, эти традиции прошли через неоднократную смену языка, на них наложились многочисленные общеевропейские, общеславянские, общегерманские мотивы и стереотипы, которые, возможно, изначально не составляли специфику венедской (и вендской) культуры и даже были ей чужды. И все-таки подчас предания Рюгена поразительно красноречивы. Вот, например, что записал в сборнике «Народные сказания Померании и Рюгена» немецкий писатель Йоост Донат Губерт Темме (1798–1881): «Нигде нет столь многочисленных и столь больших богатырских гробниц (Hühnengräber), как на острове Рюген. Некоторые из них сооружены из гигантских камней: их не могут поднять люди с обычными силами, даже если вместе возьмутся за дело. Иногда они состоят лишь из земли, но тогда они столь велики, что выглядят, как небольшие горы. Поэтому не верится, что они были воздвигнуты человеческими руками; на Рюгене же люди знают, что их построили огромные великанши (die großen Riesenweiber), которые в языческие времена населяли весь остров»[161].

Конечно, легенды о великанах бытуют по всей Северной Европе. Но в данном случае получается, что именно в древней Ругии, чье название, по нашему предположению, происходит от субстратного (скальдического) корня ryg- со значением женщина и вдобавок великанша, – именно на этой земле местные предания (абсолютно не зависимые