Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

А чем дальше вглубь тысячелетий, тем однороднее, по археологическим данным, была культура Северной Европы. Для мезолита и для конца ледниковой эпохи область родственных археологических культур охватывает и Север Восточной Европы (включая северные и даже центральные, – вплоть до Верхневолжья, – регионы нынешней России), и Прибалтику, и ту таинственную землю, которая в голоцене ушла под воду – «Континент Северного моря» (Доггерленд современной подводной археологии, Атланд «Хроники Ура Линда»). И на Рюгене обнаружены следы одной из этих археологических культур – аренсбургской[167]. По-видимому, и родственные диалекты единого ностратического (тем более борейского) праязыка были распространены на огромных территориях (тогдашняя цивилизационная модель, подобная той, что ныне известна по регионам Крайнего Севера, исключает узкую локализацию какой бы то ни было «прародины»).

Вряд ли можно сомневаться в том, что эта «Великая Ругия» (назовем ее так, если, конечно, у нее было хоть какое-то единое именование) исповедовала религию Великой Богини, унаследованную впоследствии древнеевропейской неолитической цивилизацией, которую исследовала Мария Гимбутас. Кстати, похоже, что и в этом, конфессиональном аспекте оправдано именование данной протоцивилизации словом «эльфийская».

Лингвистические данные позволяют предположить, что понятие «эльфийский» в культуре Северной Европы изначально связано с представлениями о женственности. По материалам, приведенным Якобом Гримом, валлийское gwion означает эльф, фея; от родственных ему гойдельских слов – banshi, benshi, beansighe – происходит слово pixy (pexy, pixhy), распространенное именование эльфийского существа в британских графствах Дорсетшир, Ворчестершир, Девоншир и Сомерсетшир[168]. Однако ведь ирландское ben, ban имеет значение женщина; согласно выводам С.А. Старостина (см. портал «Вавилонская Башня»), этот индоевропейский корень восходит к лексике палеолита – ностратическому *k/u/nV и борейскому KVNV (с тем же значением). Учитывая глубокую традиционность кельтской культуры, можно допустить древнюю смысловую связь валлийского gwion с этим удивительным протокорнем (cреди производных борейского KVNV – не только индоевропейские лексемы, но и афразийские, и сино-кавказские, и аустрические, и даже америндейские: индейское *kuna оказывается в родстве с русским жена!). Это не означает, что слово эльф нужно истолковывать как женственный, или женский; речь идет о причастности женскому (божественно-женскому?) началу, так же как в скальдическом слове rygr.

Нельзя не отметить, что валлийское gwion коннотирует и с весьма распространенным кельтским корнем *vind-, белый (среди его производных валлийские gwen, gwin). Этот корень, возможно, имеет отношение и к этнониму венды/ венеды. Считается, что имя венедов славяне восприняли через кельтов примерно в середине I тыс. н. э., где-то между Дунаем и Западной Двиной. О балтийских венедах Птолемея выше уже говорилось. Учитывая, что в индоевропейской традиции белый – это цвет, символизирующий жречество, можно, наверное, предположить определенную жречески-друидическую преемственность и в данном случае, применительно к кельто-славянским контактам, либо к сохранению у тех и у других индоевропейских (и более древних, субстратных) инициатических традиций, что нашло отражение и в генезисе этнонима венеды.

А через валлийское gwion, эльф просматривается коннотация этого мотива сакральной белизны и с тем древним и мифологизированным этносом, который впоследствии некоторые европейцы стали называть эльфами. Получается, что уподобление эльфов венедам верифицируется и лингвистически, через посредство друидического (индоевропейского) священного цветового кода.

Что же касается самого слова эльф, в его привычном германо-скандинавском звучании, оно выводит нас на другой, не менее древний пласт лексики, в том числе сакральной и топонимической. Общегерманская праформа слова реконструируется как *alboz/*albiz и обычно ставится в соответствие с индоевропейским *albho-, белый. Соответствие «гладкое», удобное для истолкования, но очень неконкретное. В море литературы об эльфах, в которое в данном случае нет нужды глубоко погружаться, для нашей темы необходим какой-то более определенный смысловой указатель, задающий направление исследования.

Обратим внимание на один вроде бы незаметный аспект в целом весьма растиражированной эльфийской мифологии. Его подметили мифологи и фольклористы XIX в. Кажется, первым из них был шведский пастор, историк и поэт Арвид Афзелиус (1785–1871). В Южной Швеции, в провинции Смоланд (по другую сторону Балтики по отношению к Рюгену) он записал легенду о некоей «матери рода» (stam-moder, родоначальница, праматерь), которая была эльфийской девой (elfjungfru) и проникла в дом своего будущего жениха «вместе с солнечными лучами» (med solstrålarna), «через отверстие от выпавшего сучка» (genom ett qwisthål). Впоследствии она родила четверых детей и исчезла тем же путем, что и пришла[169]. Этот шведский сюжет включил в свою «Немецкую мифологию» Якоб Гримм[170]; Бенджамин Торп привел вариант предания, согласно которому от эльфийской девы родились не четверо, а семь детей[171].

Этот солнечный аспект выглядит случайным, но именно такие вроде бы необязательные моменты могли играть гораздо большую роль в том гипотетическом далеком прошлом, когда эльфийские сюжеты еще не были низведены до состояния второстепенной мифологии пантеоном индоевропейских, «эддических» богов. Впрочем, изначальную семантику слова «эльф» этот сюжет не раскрывает и вполне вписывается в смысловое поле «белого света» Солнца. Гораздо более продуктивно сопоставление, которое привел в своем удивительно емком труде опять же Якоб Гримм. Задавшись вопросом о первоначальном смысле корня alb-, alp-, он предположил, что это могло означать «некий светлый, белый, добрый дух», и вывел проблему на топонимический уровень:

«Именование покрытых снегом высоких гор (Alpes) и светлой реки (Albis, Elbe), сближающееся с обозначением реки вообще (древненорвежское elf, elfa; шведское elf; датское elv) – это апеллятив; именование же призрачного, «эльфийского» лебедя (древневерхненемецкое alpiz; средневерхненемецкое elbez) может объясняться и его окраской, и его водной обителью; также славянское labud – от названия реки Лабы»[172].

Конечно, это не ответ на все вопросы, но топонимический ракурс всегда важен для культурологической реконструкции, поскольку топонимы (особенно гидронимы) нередко живут тысячелетиями. Если Альпы и Эльба – древние апеллятивы, обращения, то по отношению к величайшим горам Европы это вряд ли нейтральные обращения в цветовом коде («О Белые!»), в них наверняка присутствовал и аспект религиозно-мифологический, условно говоря, эльфийский. Так же и Эльба (лат. Albis, нем. Elbe, чеш. Labe, лужицк. Łobjo). Точная ее этимология, как и в случае с Альпами, не установлена, и сходство с индоевропейским *albho-, белый, проблему не решает. Славянские формы ее названия (при закономерном чередовании герм. Alb – слав. Lab) можно в принципе счесть заимствованием из каких-то древнегерманских диалектов, в которых, как мы уже знаем из слов Якоба Грима, схожее слово может обозначать просто «реку». Однако этимологи в связи с этим единодушно отмечают, что этот факт имеет место в скандинавских языках, а название Albis было известно уже в Древнем Риме, да и у Эльбы со скандинавскими регионами географической связи нет.

Закономерен и такой вопрос: а не старше ли название Эльбы/Лабы, чем само выделение предков германских народов из общеевропейского единства? Палеогеография Северного моря, той эпохи, когда на его месте еще находилась затопленная впоследствии суша, реконструированные ее карты показывают, что палео-Эльба была главной водной магистралью исчезнувшей