Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

страны (древний Рейн сворачивал к западу и по землям нынешнего Ла-Манша нес свои воды в Атлантику). В ностратическую эпоху могучая, полноводная палео-Эльба лишь где-то на широте нынешних Шетландских островов (тогда бывших возвышенностью у океанского побережья) впадала в Норвежский пролив, отделявший Континент Северного моря от Скандинавии, уже начавшей освобождаться от ледников. Пролив этот не был препятствием для людей той эпохи: поселения аренсбургской культуры (той же что упоминалась в связи с Рюгеном) обнаружены в Юго-Западной Норвегии, в провинции Рогаланд[173] – на северных рубежах «Великой Ругии».

Впоследствии земля эта таяла, отступала к югу, но и в мезолите, по словам профессора Винсента Гафни, занимающегося археологией Северного моря, продолжала оставаться «сердцем Нордической Европы». Лишь к неолитической эпохе, когда от Континента Северного моря остался только остров на месте нынешней Доггер-банки, устье палео-Эльбы приблизилось к нынешнему Гельголанду, к Ютландскому полуострову, на шельфе которого полвека назад искал Атлантиду пастор Юрген Шпанут. Это были уже остатки древней земли, существовавшей (и населенной) на протяжении многих тысячелетий, память о которой в той или иной форме вполне могла сохраняться у более поздних народов, воспринявших наследие северного субстратного этноса с ностратическими корнями.

Это наследие могло включать в себя и древнее название величайшей реки исчезнувшей земли, тем более что река-то полностью не исчезла, лишь стала намного короче. Именно к числу субстратных европейских гидронимов относил название Эльбы (в форме Alba) немецкий лингвист Ханс Краэ (Hans Krahe, 1898–1965). Его выводы, а также методология его последователя Тео Феннеманна (Theo Vennemann, род. 1937) с его «васконской гипотезой» (объясняющей субстратные топонимы Европы через лексику баскского языка) принимаются далеко не всеми, но вряд ли можно отрицать, что эти исследователи выявили колоссальный лексический пласт, который действительно относится к субстрату (докельто-германо-славянскому). В частности, Феннеманн прослеживает связи древних топонимов и женских личных имен (германских матрон II–III вв.); среди них – гидроним Alba и имя Albiahena[174].

Наверное, такие выводы всегда убедительнее, если верифицировать их не данными сравнительно поздних (в данном случае, баскских) языков, а лексикой реконструированных праязыков. Согласно выводам сравнительного языкознания, в ностратическом праязыке первый слог слова начинался с согласного, а не с гласного. В таком случае, в названии Эльбы первичной получается славянская словоформа – Лаба (кстати, по вендскому словарю Потоцкого, вендское название этой реки было Laby[175]). Возможно, верхнепалеолитические истоки названия великой реки Континента Северного моря – в одной из борейских этимологий С.А. Старостина: LVPV, мягкий, влажный. Среди более поздних производных этой протолексемы оттенок влаги сохранился в ностратическом языке (как и в афразийских, и в синокавказских), а вот в индоевропейских языках он был утрачен, сменившись на слабый, податливый. Так что, если название палео-Лабы родилось в ностратической, или еще более древней языковой среде, то в индоевропейскую эпоху оно действительно могло существовать как субстратное слово, с забвением прежнего смысла.

Дольмен на Рюгене

Применительно же к понятию эльфийский все эти построения не носят характер точного этимологизирования, это скорее выявление некоего вербально-семантического поля, впрочем, достаточно определенного и совсем не хаотичного. В нем по принципу взаимной дополнительности соединяются мотивы белизны и влаги, с вполне осмысленными рефлексами в субстратной топонимике. Объединяющим же аспектом, что косвенно подтверждается всем сказанным в этой главе, остается мотив женского начала, вероятно, укорененный в верхнепалеолитической и мезолитической религии Великой Богини, в различных ее ипостасях, в частности, в птичьей: образ Лебединой Богини. Эльфийская дева оказывается лебединой девой.

Собственно эльфы, альвы и т. д. при этом не превращаются в водяных духов, русалок; хотя доступные нам источники трактуют их лишь как вторичных духов гораздо более поздней религиозно-мифологической системы, там прослеживаются и связи со стихией воздуха (в образе темных альвов – и земли). Но причастность женскому началу неоспорима (скорее, и мотив влаги нужно понимать в этом аспекте). Изначальный, неуловимый облик эльфов, похоже, синонимичен тому скальдическому образу, из которого выше была выведена этимология ругов и Ругии: rögn, боги, божественные предшественники нынешнего человечества, посвященные Великой Богине.

Быть может, отголоском ее культа на исчезнувших землях Северного моря было засвидетельствованное Тацитом почитание германцами богини Нертус, Матери-Земли (Germania, 40). Родственное божество у скандинавов – Ньорд (Njördr) уже приобрело мужской, патриархальный характер. Вера же в Нертус рассматривается в религиоведении как проявление культа богов-ванов (в противоположность асам). Приметы ванской (венедской? субстратной?) религии: причастность стихиям земли и воды, ассоциированность «ванской» святости с поддержанием плодотворного мира, включение в ритуалистику плавания на ладье (корабле)[176]. Упомянутый Тацитом «океанский остров Богини» некоторыми религиоведами отождествляется именно с Гельголандом, скалистым остатком древней суши невдалеке от затонувшего русла Эльбы/Лабы, который в Средневековье иногда называли «insula Sanctae Ursulae», «остров святой Урсулы», в чьем легендарном образе усматривают реминисценции культа Остары, германской богини утренней зари…[177]

А что же Рюген? Если он был одним из священных мест и последним оплотом наследия «Великой Ругии», сохранил ли он память о почитании Великой Богини? Средневековые источники говорят как будто об ином: боги вендского (ругианского, руянского) Рюгена вроде бы вполне патриархальны и имеют облик индоевропейский, суровый и воинственный. Можно говорить о том, что это было время смертельного противостояния не этносов даже (в войсках датских крестоносцев было много славян), а двух миров, христианского и языческого, но сути это не меняет. Смертельная борьба вызывала к жизни проявления жестокости (в том числе, в обрядах), однако ясно, что верховный бог Рюгена, Святовит, с его орлами и знаменами, с его вещим белым конем – действительно, являет собой средоточие идей и символов индоевропейской культуры.

Но ведь никто и не оспаривает, что славяне Рюгена были индоевропейцами. Таинственные субстратные руги растворились в них за шесть веков до гибели Арконы. Древнее наследие продолжало свое существование в неявной форме – как эльфы у германских народов, которые кого только ни называли этим именем. И в этой связи применительно к религии протовендской тоже кое-что сохранилось в наследии Рюгена, многострадального и мудрого.

Прежде всего, обратим внимание на то, что современный русскоязычный теоним Святовит, у самых разных авторов, – это всегда некоторая подгонка под фонологический стереотип славянских языков. Точное, документальное имя, зафиксированное в старых, весьма пунктуальных источниках, выглядит несколько иначе. У Гельмольда это Звантевит (Zvantevit: I.52; II.12; Zvantevith: II.12, хотя в русском академическом переводе Л.В. Разумовской – Святовит), у Саксона Грамматика – Свантовит (Suantouitus: Lib. XIV), в исландской саге 2‐й половины XIII в. (Knytlíngasaga) – Свантавиз (Svantaviz[178]). Та же ситуация – в работах исследователей XVIII–XIX в. Польский историк и католический епископ Адам Нарушевич (1733–1796) в «Истории польского народа» констатирует имя главного божества ругиан – Свантевит (Swantewit), хотя потом в авторском тексте полонизирует его: Swiętowit[179]. Датский поэт и писатель Бернхард Ингеманн (1789–1862) в своем