По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

находилась вся головка восставшего кулачья — возможно, что здесь и Тихон. Действительно, стоило им приблизиться незаметно к дому и залечь перед последним броском, как они услышали голоса.

— Что ж ты думаешь, — говорила Мелитина, — не придут сюда?.. Навалятся из Вологды силой, куда денемся? Тебе-то все одно, а у меня дом, добро.

— Добро! — ответил мужской голос. — Все одно отберут твое добро. Считай, пока с коммунистами не покончили, нет у тебя добра. А покончим, возвернем сторицею, с прибылью. Не такой еще хозяйкой будешь. И я к тебе в пай пойду. Возьмешь?..

— Не о том говоришь. Денемся-то мы куда, если нагрянут из Вологды?

— Есть куда. Есть верное место...

Прячась за заборами, чекисты подползли к забору и сквозь щели заглянули во двор. Посредине двора стояли два мужика, Мелитина и... Тихон.

Приглядевшись, Артем увидел на козлах, где пилили дрова, положенного, как бревно, связанного человека.

— Ну, что ж, надо его кончать, чего там! — Тихон кивнул на козлы.

— Ты! — крикнула зло Мелитина. — Тебе бы только убивать! Тебе что — ни порток своих, ни шапки нет, терять нечего. А я куда от всего своего денусь, куда?

— Опять завела, — отмахнулся Тихон. — Пусть все горит огнем. Вот петуха пустим — и порядок!

— Ну, уж это ты брось! — сказал один из стоявших рядом мужиков. — Мелита права: тебе что, а нам здесь жить.

— Жить? — насмешливо передразнил Тихон. — Жить! Не дадут вам жить так, как хотите, если не поубиваем их.

Тихон отошел в угол двора, нагнулся; в руках у него оказался топор, он прикинул его на руке.

— Гоже! — сказал он и направился к козлам.

— Тебе что человека убить, что курицу, — сказала Мелитина и отвернулась.

— Легче, — сказал Тихон. — Курица без головы по двору мечется, ее ловить надо, а человек сразу готов.

У Артема по спине пробежали мурашки — так страшен был спокойный, даже ленивый голос Тихона, собиравшегося убить человека. Когда Тихон, поигрывая топором, спросил у своего пленника: «Ну, помолимся, большевик?» Артем поднял наган. Но его опередил один из бойцов, выстрелил и... промахнулся. Тихон пригнулся за козлами. Стрелять в него было нельзя, можно попасть в привязанного к козлам своего человека, которого надо было спасти.

После выстрела чекиста Мелитина и мужики легли на землю.

Тихон, отстреливаясь, побежал к дому и, выскочив на задворки, петляя, побежал к лесу. Погоня за ним была бесполезна.

Артем разрезал веревки, которыми был прикручен к козлам молодой парень, и срывающимся голосом закричал:

— Найти остальных бандитов! И за глотку их берите.

Вплотную подойдя к Мелитине, Артем тихо спросил, подняв наган:

— Ну?

— В подвале, — тихо ответила Мелитина, глядя на Артема в упор единственным глазом. — Там...

Снятый с козел человек оказался председателем волисполкома. Тихо, еле слышным голосом он сказал Артему:

— У них, кроме этих, еще шестеро. И волостной милиционер, подлец, с ними. Ушли в лес, в банду. И эти должны были уйти, да не успели. Главным у них Тихон Волобуев, вологодский.

— Знаю, — ответил Артем.

— Секретаря исполкома нашего они убили, остальных заперли в подвал...

Мелитину и двух мужиков, оказавшихся кулаками из соседнего села, решили отвезти в Вологду. Тяжко было на сердце у Артема: опять упустил Тихона. Он понимал, что промахнувшегося чекиста ни в чем нельзя упрекнуть — он поторопился спасти жизнь товарищу, поторопился и промахнулся. В такой обстановке любой мог промахнуться.

Тактика кулаков Артему была понятна. Они и не собирались вооруженной силой удерживать в руках село. Они хотели только напугать бедноту, уничтожить советский актив, держать всех крестьян в состоянии постоянного страха. Кулаки не решались идти в открытый бой, а хотели внезапно налететь, убить, поджечь и скрыться!

После ликвидации кулацкого заговора Артем провел собрание бедноты, объяснил им положение в стране, на фронтах, рассказал, как создать свои вооруженные отряды, укрепить село и держать связь с Вологдой.

Обратно ехали мимо монастыря. В телеге сидели Мелитина и два сельских кулака, — их везли в Вологду. У монастырского сада Артем через лаз на несколько минут проник в сад. Он нашел яблоньку, которую посадил, когда прислуживал монаху Ферапонту. Яблонька разрослась и была густо усеяна маленькими зелеными плодами. Любовно погладил Артем ее гладкий ствол, сорвал одно яблоко и положил в карманы.

Ерофей провожал чекистов. В монастырском саду он попрощался с Артемом.

— Эх, — сказал он Артему, — дела-то какие, Ероха-Воха. Не поддадимся мы им, Артюха, не поддадимся, как бы они ни лютовали. Не возвернется старая жизнь, никак! Я вот теперь человеком себя почувствовал. До этого от мироедов только и слышал, что лодырь я, что двор мой небом крыт, полем огорожен. А с революцией этой, когда на бедноту власть опору взяла, такую я в себе силу и решительность почувствовал, что и обсказать не могу. Я теперича и «Бедноту» читаю, всю грамоту вспомнил. И решил из оглобель выскочить. Землю-то мы между собой поделили и Приречье себе взяли, а что?!

— Да ничего, — сказал Артем, слушавший Ерофея и с удивлением и с удовольствием, — все правильно!

— Ферапонта-то твоего нет, в скиты подался, — сказал Ерофей.

— Слышал. Ты мне об этом дорогой рассказал.

— Ну, прощай... Глиняной свистульки тебе теперь, поди, не надо? — улыбнулся Ерофей.

— Вроде и пригодилась бы, — пошутил Артем.

— Так вот тебе, — сказал Ерофей, вынув из кармана свистульку. — Бери. Я тут для одного мальчонки больного таскал в кармане, да не донес, бандиты наскочили. Ну, я ему другую подарю. Возьмешь, что ли?

— Возьму, — сказал Артем.

Большое, теплое чувство нахлынуло на Артема. Он как бы получил привет из своего одинокого детства.

Ласково простившись с Ерофеем, он догнал отряд и молча поехал впереди. Долго не выходили у него из головы слова сельского бедняка, почувствовавшего себя человеком, хозяином жизни.

Перед самой Вологдой Артем подъехал к телеге с арестованными и спросил у Мелитины:

— Как это ты, хозяйка?

— Какую гадину пригрела! — зло сверкая единственным глазом, сказала Мелитина. — Мало ли я для тебя, воши приютской, сделала. Эх, люди-и-и!

Артем, не слезая с коня, нагнулся и, дернув за веревки, связывавшие Мелитину, спросил так, что она сжалась, словно ожидая удара:

— Вошь приютскую, говоришь? А я, между прочим, чужой крови не