По зову сердца - Петр Григорьевич Куракин

договорился с Суховым, как лучше пройти в дом незамеченным, осмотрел прихожую и комнату, прикинул, где лучше расставить чекистов. Выходя, он протянул руку Сухову и смущенно сказал:

— Вот что, вы не сердитесь на нашего матроса. Уж больно горе было велико. Да и вас мы не сразу поняли. Мы ведь рабочие, нам надо быть вместе, заодно. Не сердитесь?

— Не сержусь, — тихо ответил Сухов. — На вас не сержусь, на них сержусь. Я теперь с вами, совсем с вами.

— Вот и хорошо. — Артем крепко пожал руку Сухову.

Гость пришел ночью. Хотя его и ждали, условный стук в дверь был неожиданным, и Артем, сидевший вместе с матросом в темной прихожей, вздрогнул. Сухов со свечой, прикрытой ладонью, пошел открывать.

Прижавшись к стене, прикрытый дверью, Артем услышал:

— Это у вас пять дочерей?

— У меня.

— Я привез вам пять буханок хлеба.

— С удовольствием примем.

Человек поднялся по ступенькам к открытой двери.

Сухов отвел от свечи ладонь, и ветер, ворвавшийся с улицы, мгновенно задул пламя. Артем успел схватить «гостя» за руку, засунутую в карман пальто, а Иван одним движением выбил пистолет, который тот все же успел извлечь из кармана.

Когда чекисты ввели задержанного в комнату и хозяин зажег свет, Артем взглянул на ночного гостя и узнал... Рогожина. Да, это был тот самый офицер, который приютил его, Артема, в Питере, тот самый офицер из запасного полка, который так любил порассуждать о смысле жизни, о революции. Старый знакомый!

Артем ждал кого угодно, но только не Рогожина. Добродушный, всегда говоривший с отвращением о войне и пролитой крови, Рогожин не был похож на врага, которого следует остерегаться. Рассказывая председателю Губчека о Рогожине, Артем высказал некоторые соображения о том, как, по его мнению, должен идти допрос. Но Александров только усмехнулся.

— Это, брат, психология, — сказал он. — А кроме нее существует логика классовой борьбы. Что ж, если Рогожин твой старый знакомый, передадим это дело в другие руки.

Александров на минуту задумался и сказал:

— Смотри, Артем, может быть, все же возьмешь его. Этот твой Рогожин должен многое знать. Вдруг ты с ним действительно договоришься.

Артем помолчал и потом сказал:

— Хорошо. Дело Рогожина я возьму на себя. Уверен, что после встречи с Тихоном я буду более осторожен.

Артем был убежден, что Рогожин действительно стал врагом. Факты — упрямая вещь. Пистолет в кармане, пачки денег, документы на чужое имя говорили о многом. А тут еще найденные у Рогожина три длинные капсюли из желатина, в которых лежали свернутые в трубочку листочки, мелко исписанные цифрами и буквами, должно быть, шифром.

Артем занялся вещами, отобранными у Рогожина при обыске: развинтил зажигалку, стал просматривать папиросы, лежавшие в массивном серебряном портсигаре с замысловатой монограммой на крышке. Он нисколько не удивился, когда под лупой рассмотрел на одной из папирос, там, где обычно стоит марка фабрики, чертеж, набросанный очень тонкими, еле заметными даже при увеличении, линиями. Отложив папиросу в сторону, он обратился к шифровкам, но в них ничего не понял. Приглашенный Артемом специалист по шифрам сказал, что так быстро такие тайны не разгадываются, — придется повозиться, подумать... Завтра он доложит.

Когда шифровальщик ушел, к Артему зашел член коллегии Иванов. Увидев лежащую в стороне папиросу, обрадовался:

— Вот и покурим, — сказал он.

— Товарищ, товарищ Иванов! — испуганно крикнул Артем. — Что вы делаете?

— Как что? — удивился Иванов. — Собираюсь закурить.

— Положите папиросу на место, — сказал Артем. — На папиросе какой-то чертеж...

— М-да, — сказал Иванов и, вооружившись лупой, стал разглядывать показанный чертеж. Лицо его сразу стало серьезным и строгим.

— Где взял? — спросил он.

Артем рассказал.

— А ведь я, кажется, понял этот чертеж.

— Понял?

— Да. Смотри, видишь, железная дорога от Вологды до Питера. Точно? Точно. Вот река Шексна. Вот мост через нее и в этом месте малюсенький крестик. Крестик такой маленький, что и в лупу разглядеть трудно, а означать он может только одно, что с этим мостом что-то собираются сделать... Вернее всего, взорвать. И, вот видишь, еще буквы «СВ». Мы эту метку знаем. Означает она офицерскую организацию «Союз возрождения».

— Дело серьезное, — сказал Артем.

— Безусловно, серьезное, можешь не сомневаться. Не такая уж мелкая птица твой Рогожин.

Артем не мог дождаться утра и вызвал Рогожина на первый допрос ночью. Конвойный ввел Рогожина в комнату и вышел. Рогожин устало опустился на стул.

— Как же вы все-таки оказались здесь? — мягко спросил Артем.

— Вы вызвали меня на допрос? — спросил Рогожин и в первый раз после ареста посмотрел на Артема.

— На допрос. К сожалению, на допрос. Не могу поверить, что это вы, что наша встреча должна была состояться при таких обстоятельствах.

— Не надо, — досадливо сказал Рогожин. — К чему разговоры и всякие там воспоминания? Все ведь ясно. Расстреляете? Так и скажите! Я примирился со своей участью. Со своей точки зрения вы, возможно, и правы...

— Ну зачем же так торопиться, Дмитрий Алексеевич! Расстрел вовсе не обязателен, совсем не обязателен. Все зависит от вас, от вашей искренности... Вот курите, это ваши. Но, помнится, вы не курили...

— А теперь курю. И действительно, очень хочется курить.

Рогожин потянулся к портсигару, на какое-то мгновение задержался глазами на папиросах, прежде чем выбрать одну. Затем быстро взглянул на Артема и усмехнулся:

— Вы психолог, Артем! Вы приобрели в своем деле некоторый опыт. Научились, значит?

— В чем дело, Дмитрий Алексеевич?

— Не будем играть в прятки. Я не нашел здесь папиросы, которую выкурил бы с особым удовольствием. Ну, если я не нашел, — значит, вы нашли и устроили мне проверку. Так?

— Пусть так, — сказал Артем. — Хитрости здесь особой нет. И вообще нам не следует хитрить друг с другом, особенно вам.

Рогожин закурил и, казалось, наслаждался папиросой, ни о чем не думая. Он следил за дымком и делал это так, будто для него сейчас это самое лучшее занятие на свете. Вот так сидеть и покуривать.

Артем не торопил его. Он понимал, что Рогожин вовсе не так уж увлечен папиросой. И, конечно, думает не о дымке, а о чем-то более существенном для него в данный момент.

— Вот что, — вдруг заговорил Рогожин, — я всегда к вам хорошо относился,