Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

ласковые дети; маленький седой призрак навсегда исчезнет, когда они унесут его сокровище. И уже очень многие отважные и бесстрашные принцы и прекрасные юноши пытались это сделать и с Иоанновым жезлом (S. 27/28) в руке низойти к ней, однако они всегда в чем-нибудь ошибались, и принцесса так и не была избавлена. Если бы это было столь легко, сколь многие доставили бы себе это удовольствие – освободить такую прекрасную принцессу и стать королем! Впрочем, люди рассказывают, что всему виной черная собака с проседью: никто не мог выдержать встречу с ней, и, как только люди видели ее, сразу обязательно вскрикивали, и, тогда обрушивались двери и лестницы проваливались, и все опять пропадало.

И все так же сидит там бедная Сванвите во всей своей невинности и вынуждена зябнуть и стеречь холодное золото, и Бог знает, когда она будет освобождена. Она сидит там, склонившись на груды золота, ее длинные волосы ниспадают ей на плечи, и она беспрестанно плачет. Вокруг нее сидят уже шесть молодых парней, которые вынуждены стеречь сокровище вместе с ней. Это те, кому не удалось ее освободить. Тот, кому это удастся, женится на принцессе и получит все сокровища, и одновременно освободит других несчастных узников. Говорят, последний из провалившихся сюда – двадцати лет от роду, сапожник-подмастерье, по имени Йохим Фритц (Jochim Fritz). У него была молодая горячая кровь, и он много раз ходил на вал. И однажды исчез, и никто не знал, куда он (S. 28/29) пропал; его родители и друзья искали его по всему миру, но так и не нашли! И очень может быть, что он теперь сидит там рядом с другими[188].

(К солярному символизму образа Сванвите)

Летом 1881 года целое общество художников, ученых, коммерсантов и вообще любопытствующих лиц всех сословий предприняло экскурсию в ганзейский город Висбю, после которой вышли несколько книг и целый ряд газетных статей, где неоднократно говорилось о троянском замке, расположенном неподалеку от ганзейского города Висбю на о-ве Готланд, тоже очень древнего. Главную работу по увековечению результатов этой экспедиции выполнил д-р К. Коппман (K. Koppmann), в чьей книге, озаглавленной «Экскурсия в ганзейский Висбю» (Hansische Wisbyfahrt, Hamburg, 1883), приводится и чертеж этого каменного сооружения, находящегося на севере города, между Горой Повешенных, где до сих пор возвышается виселица из трех каменных столбов, и берегом моря. Мы предпочли для наглядности привести здесь новый чертеж его (рис. 1), чтобы читатель сразу же получил ясное представление, о каких именно древних сооружениях идет речь в этой книге; а теперь предоставим слово одному из участников этой экскурсии, его описывающему:

«С Вороньего утеса, – рассказывает Штефан Ветцольдт (Stephan Wätzoldt), – хорошо видна выложенная на огороженном месте прямо посреди поля странная меандрообразная фигура; это и есть загадочный “троянский замок”, одно из самых таинственных сооружений Cевера. Мы спускаемся с крутой скалы и обнаруживаем внизу на поверхности земли нечто вроде лабиринта из узких, переплетающихся ходов, разграниченных обычными камнями и заканчивающихся высоким камнем в центре этой кругообразной фигуры. Чтобы дойти от входа до центрального камня, требуется почти четверть часа, если пройти все ходы, не ошибившись. Никто на свете не знает, когда и с какой целью был построен столь тщательно оберегаемый памятник. Легенда кропотливо рассказывает о королевской дочери, которую держали в заточении в “Вороньей пещере” под Горой Повешенных (изначальный символизм этого топонима связывают с древнегерманским образом Одина, “Повешенного”, и с инициатическим мотивом получения тайного знания. – Е.Л.), (S. ¾) и она каждый день укладывала на пол по камню, до тех пор пока не наступил день ее освобождения, как раз тогда, когда закончили строить “троянский замок”».

[Krause, Ernst (Carus Sterne). Die Trojaburgen Nordeuropas. Glogau, 1893. S. 3–4.]

<Еще о Принцессе Сванвите: Солнечная Богиня нисходит, плененная, в глубины Праокеана, – а потому и освобождение ее может произойти в облике морской девы. Именно этот мотив обнаруживается в рюгенских легендах о Сванвите, записанных Яном Ульрихом и Альфредом Хаасом.>

«Избавление принцессы может последовать в Иоаннов день, в полуденный час. В этот час принцесса плавает в озере в облике морской девы (Seejungfer), когда она выглядит наполовину как человек, наполовину как рыба». (Со ссылкой на: Ulrich Jahn, Volkssagen aus Pommern 1886 Nr. 233.)

[Haas A. Eine altslawische Kultstätte in der rügenschen Volkssage // Zeitschrift des Vereins für Volkskunde. 26. Jahrgang. Berlin, 1916. S. 269.]

«Принцесса Сванвите более не обитает в “городе валов” (Wallberg) Гарца, но живет в Гарцском озере как русалка (Nixe). Ее может увидеть тот, кто родился в воскресенье, во время церковной службы. Однако она показывается лишь раз в год, в Иоаннов день. И освобождена она может быть также в Иоаннов день». (Из: Haas. Rügensche Sagen 4 Nr. 68.)

[Ibidem.]

«Один человек из Гарца в лунную ночь искал в Валльберге лошадь. Он увидел, как мимо него прошла одетая в белое женщина со связкой ключей. Он испугался, что не найдет лошадь, и вернулся домой. Там, перед конюшней, стояла лошадь, дрожащая от страха. А некоторые видели белую женщину у озера». (Записано от старого Вебера Натиуса и его жены в Гарце.)

[Ibidem. S. 264.]

Что касается слова и понятия «белый», во всем богатстве его мифологических коннотаций, то тут, применительно к ностратической протоцивилизации Великой Ругии, видимо, нужно вернуться к эльфийскому индоевропейскому корню *albh-. Некоторые компаративисты (например, С.Л. Николаев, автор раздела индоевропейских этимологий в «Вавилонской Башне») считают, что этот корень не прослеживается в более древних праязыках. Однако патриарх московской школы макрокомпаративистики А.Б. Долгопольский все-таки выводит эту лексему на ностратический уровень – на основании убедительных параллелей в афразийских, семито-хамитских языках (в соответствии с принципами ранней Московской школы сравнительного языкознания А.Б. Долгопольский включает афразийские языки в состав ностратической макросемьи). Вообще говоря, в таком случае получается, что (по С.А. Старостину, считавшему афразийские языки самостоятельной макросемьей) можно говорить даже о еще более древних, борейских истоках (или о заимствовании; впрочем, как мы увидим ниже, последнее маловероятно).

Так вот, А.Б. Долгопольский реконструирует данную ностратическую протолексему как *XaLbV, белый (мы здесь несколько упрощаем его систему фонетической записи, слишком сложную для популярного издания). Среди более поздних производных – многочисленные афразийские формы: *halab-, halba, halib, ilwa, ilba, iliba и т. д. со значением молоко; в числе индоевропейских производных – латинское albus, белый, а также прагерманское и праславянское именования лебедя: соответственно, *alβ-ut- и *ёlbędь[189].

* * *

Само по себе это не дает оснований проецировать на ностратический уровень тот комплекс представлений, который можно обозначить словом «эльфийский». Однако не будем спешить с выводами и попробуем сначала расширить связанную с реконструированной протолексемой лингвосемантическую матрицу, которая в ностратической культуре наверняка была достаточно объемной и многоплановой (учитывая статус самого понятия белизны). И тут прежде всего вспоминается слово, фонетически близкое, но вроде бы совсем не эльфийское, – античное