Русь Эльфийская - Евгений Сергеевич Лазарев

нисходит, – как человеколюб в могилу, —В синие волны.«Прощай, о милый свет!» – вздыхаю я; смотрю, тоскуя,Как на усопшего; и, изумленный, погруженный в грезы,

Священный мыс Аркона. Изображение 1850 г.

Я забываюсь; и вот реальность исчезает для меня,И перед моим взором встает благословенный Рай.Магический свет, мерцая, обволакивает позолотойПейзаж; в синей перспективе мягко расплывается даль,И разливается вокруг прозрачный сумрак:То вышний алтарь Арконы.И я по-прежнему стою, предчувствием нежданным упоенный,И отверзается мой слух, и слышу я, как шепчут духи:«Склони колени и молись!» Я преклоняюсь на бледный мохИ рвутся из души моей несвязные слова:«О Ты, – как мне назвать Тебя, Кто есть в любой душе,Кто раскаляет все сердца и говорит на всех наречьях, —Зевс, Тянь, Маниту, Алльфадер, Брама, Фо,Элоа, Аллах, О!Будь, кем бы Ты ни был, Кто Ты еси! Суть всякой сущности,Я верую, что Ты еси! Я верую, и я был порожден!Томясь об отдыхе, склоняется к Тебе мыслителя усталый дух,Идеи о Тебе вращаются в извечном круговороте.Пусть ни один силлогизм не знает о Твоих «как» и «где»,Пусть ни один пророк Тебя не видел, ни одна Веда не распечатана,Пусть суесловит эпопт и пусть посмеивается софист, —Я верую, что Ты еси!О том, что Ты еси, свидетельствует гармония сфер.Небо взывает к земле, земля взывает к морю,Море – к островам, чьи берега омывает;Свидетельствуют грозовая буря, свежий ветерок,Свидетельствует водопад, бурлящий в диких Альпах;Вулкан, в чьем жерле закипают расплавленные скалы,Дубовый лес и мох, морская водоросль и лотос,Песчинка и Монблан.Свидетельствует о Тебе божественная мысль —Без преград, отвергшая любое принуждение;Сейчас она – на небе, сейчас нисходит в преисподнюю;Весь мир, все его «Я», предчувствует Тебя, о Вышний;Свидетельствует о Тебе нелицемерный, немолчный, строгий глас,Порыву неподвластный, никому не льстящий; если чувстваПротивятся ему и склонности бунтуют, он требовательноГоворит: ты должен.Я должен! Я могу! Я волю! Ниспровержены оковы!Закон долженствования, ты оправдал меня!Необходимость, раб твой разбивает свои цепиИ на тебя теперь взирает дух, герой, иль бог!Он пренебрег, преодолев ее, тщетой желаний!Ему довлеет через святость обрести блаженство!О Ты, Который свят, о Ты, благословенный,Я верую, что Ты еси!»Так я воззвал – и тут увидел: жар запоздалого багрянцаПобледнел. Тяжелый и глубокий, над черными волнами,Над снегом дюн повис покров печали.Мир был еще спокоен и безмолвен, как гробница,А вдалеке уж рокотала, пробуждаясь, буря; сердилисьВолны; на юге и на западе сверкало, там катились громыИ глухо отзывались над крутым обрывом, над Ясмундом,Где Берег Великанов.И, вырываясь, как стрела из тисового лука,Примчалась Страшному суду подобная гроза.В диком смятении вскипели воздух, море и земля;Прибой обрушился на орошенный пеной берег;Наплывы туч пронзил клубок белых зарниц;В щепе и мусоре исчезла мирная деревня,В поля ударил град; корабль, уже без мачт, разбилсяО скалы рифа.А через грохот бури, сквозь раскаты громаРаздался вопль тоски, глухие стоны горя.Меня забил озноб. Меня объял молниеносный,Сотрясший богатырские гробницы смерч сомнения.Ища опору в своем гневе, я воззвал с издевкой горькойК охваченному молниями грозному престолу громовержцаИ закричал с усмешкой дерзновенной и упрямой:«Тор, где ж твой Бог?Где Он – святой, благословенный, праведный?Его тяжелое дыханье в бурях ночи пробуждает ураган.Вот прах погубленных посевов, вот дымится крыша.Вот стонет уцелевший при крушении, изломанный волнами.Триумф! Благословенному – смертельный страх всех сущих.Победа! И ей во славу – плач безвинных жертв.Ему – все эти бешенство и вой, неистовство пустого чувства, —Поистине высокие псалмы!»Так буря плевелами обернулась, так я стал твоей добычей,Мегера, мания сомнения! И моя вера надломилась.Бесформенным предстало мне творение. Творец – тиран.Железная судьба неумолима и холодна.Ее драконовым хвостом обвит и сокрушен,Осмеян лярвами, средь фурий, оскаливших зубы,С исчерпанными силами, с погасшими чувствами пал яНа лицо свое.И, как бы мстя мне, молния сошла с высот;Оглохший от порывов урагана, окоченев от града,Без мыслей я лежал; тяжелый и глухой удар сотрясТу землю, где был простерт несчастный скептик.Мятежные раскаты грома еще звучали.Еще лизали вспышки молний промокшие от ливня волосы.Еще хлестали дождь и затихающие волны тот утес,Что нес меня.Два черных часа истекли. И был исчерпанСокрытый клад – колчан из молний. Все дальше, глуше громыхало.Нежный шепот пронесся в посвежевшем воздухе,И на промокший луг дохнуло фимиамом жертвы.Шатаясь, я поднялся. И что же? Порвалась завесаИного мира. Должно быть, наступил великий и святейшийПраздник. В возвышенном своем великолепии стоялаВсезвездная ночь.Как же бурлит, стремясь из неподвластных мысли далейНебесная могучая река из солнц, и лун, и звезд!Как милосердно смотрят из сапфирного потокаИ белый Азимех, и красный Регул!Вращается мир в мире, несется солнце в солнце, —В благословенной суете, где жизнь, избыток, упоение.Великая Вселенная простерлась в мире, в тепле любви,В руке Отца.И сердце у меня смягчилось, расплавилось в порыве неги,Глаза мне увлажнили сладостные слезы.Высокой радостью сменился хладный ужас,Чувства несмелого раба – доверчивостью детской.«Отец! – вскричал я, – Ты, Чьею рукой согретыИ ангел, и червяк, и человек, и мошка!Покаявшись, к Тебе склоняется дитя с усладою и грустьюНа умиротворяющую грудь.Я вижу, ясно вижу: рассеивается ночь бытия,Стихает всякая вражда, улаживается всякий спор.Я вижу, что разоблачается обман, развеивается мираж;Долг сочетается с нуждой, блаженство – с добродетелью.Отче! Пока не раскроется тайна этого земного мира,Предохрани меня от вины, защити от зла! Да будетМне желанен долг! Да будет благословенна воля Твоя!И да приидет в час свой смерть!»Обретший силы, восходил я от холма испытания.Реяло на востоке шафранное крыло утра.В брачном уборе, блистая, стояла природа,И море было – аметист, и луг был – изумруд.По берегу, в обломках и руинах, по праху сожженных хижинСтупал я, избавитель, средь обездоленных.И, источив в их чашу мед сострадания,Утешенный, пришел домой!(Перевод с нем. Е. Лазарева)

Поэт полярной зари

Вместо послесловия

С. Ермаков

Евгений Сергеевич Лазарев не был поэтом (по крайней мере, с его поэтическими опытами автор этих строк не знаком), но обладал тонким чувством прекрасного, был увлеченным романтиком и в каком-то смысле одним из последних энциклопедистов наших дней. Общение с ним на серьезные темы всегда доставляло несказанное удовольствие – восхищали его эрудиция и аналитические способности, а также способность критически воспринимать собственные выкладки… притом что внешне он, скорее, производил впечатление скромного и в чем-то чудаковатого человека. Однако когда он, привычно скромничая, начинал рассказывать о своих путешествиях, то безумно авантюрных, то просто откровенно опасных для жизни, а потом делился тем, что нашел в каких-то всеми почти забытых уголках нашей страны, оставалось только удивляться и восхищаться.

Мы плотно обсуждали лишь две темы, которые нас тогда интересовали, и все они так или иначе касались сакральной географии. Евгений Сергеевич тогда, во второй половине 1990‐х годов, только закончил публикацию в разных изданиях своих статей по итогам поездки на Кольский полуостров, они изрядно нашумели в кругах заинтересованных читателей, и, конечно, было интересно узнать обо всем из первых рук. Он много рассказывал о найденных им надписях – тех самых, о которых вы уже прочитали в его книге,