Крик певчей птицы - Александр Георгиевич Горлов

Сашка поднялся:

— Стой! Назад!

Черный услышал. Обернулся и вдруг бросился ему навстречу. Согнулся, выставил вперед свои костлявые длинные руки, как коршун, почуявший свою добычу и готовый камнем упасть на жертву, и от этого казался еще более хищным и злобным.

Неровной шаткой походкой Степанов шагнул, пытаясь поднять доску, чтобы ею защищаться — ведь в руках Черного был нож. И тут увидел свой автомат. Он лежал метрах в шести-семи. Его тоже заметил Винниченко.

«Только бы успеть! Я должен опередить…»

Вот и автомат. У самых Сашкиных ног… А сил нет, чтобы нагнуться и поднять.

Степанов чувствовал, что если он сейчас наклонится, то может не встать.

«Но тогда вооружится Черный!»

Сашка, как в полудреме, медленно, за ремень схватил автомат и неловким трудным движением, будто это пудовая тяжесть, оторвал его от земли.

Закусил губы от боли — как страшно ломит плечо! Он уже не помнил, как снял оружие с предохранителя и отвел затворную раму до отказа назад…

Искаженное злобой и страхом лицо Черного рядом.

— Стой!

Слышал ли его Черный? Быть может, нет, но по уверенным действиям часового понял, что его хотят предупредить о возможных последствиях. Кажется, еще бросок, и бандит вцепится в оружие.

Короткая очередь охладила Винниченко. Он прижался к земле…

К нему бежали караульные.

«Неужели все кончено? Почему такое непослушное тело?»

— Жив, Саша? — это спросил Остряков.

Степанов попробовал доложить:

— Пост сдал.

В голове — будто взвод барабанщиков. Где-то в последний раз перед глазами промелькнул автокран, озлобленное лицо Черного…

— Это я, Сергей, ты слышишь меня? Сашка, слышишь? — кричал Ковалев.

Но он уже не слышал. В угасающем сознании обозначилось овальное пятно в кружевах и точечках вместо глаз. Не то запели жаворонки, не то послышалась музыка. И Сашка больше ничего не помнил.

* * *

Трое суток Александр был без сознания. Когда пришел в себя, попросил воды.

Военный городок облетела весть: «Попросил пить!»

В роте намечался вечер отдыха. Собралось бюро ВЛКСМ. Вынесли решение: «Отменить до выздоровления Степанова. Не могут жить в одном доме радость и горе».

* * *

Степанов поправлялся медленно. Задет позвоночник. Но врачи делали все возможное. И Сашка встал на ноги.

В подразделении уже знали — сделал первый шаг.

С берегов Волги из Куйбышевской области пришла тревожная телеграмма отца — почему молчит сын?

В ответ застучало по проводам:

«Отец не волнуйся был длительной командировке тчк Через неделю встречайте тчк Поощрен краткосрочным отпуском тчк Саша тчк».

ИЗ ДНЕВНИКА СТЕПАНОВА

Провожал меня к поезду Мамонов. Накупили и надарили мне ребята в дорогу столько, что бедный Юрка Мамонов под тяжестью всех этих кульков, свертков согнулся в три погибели. Славный Юрка все-таки малый. Вообще теперь, когда пишу эти строчки в купе под стух колес, все дальше и дальше уносящих меня от ребят, словно как-то лучше и ярче видишь тех, кто изо дня в день был рядом с тобой: Ковалев, Абашидзе, Арбеков, Эргашев, Мамонов…

Не просто сослуживцы — друзья.

Год, как быстро он пролетел! Приеду из отпуска — Острякова уже не будет. Увольняется… Ходят слухи о переводе комбата. Значит, не будет спешить мимо нашей части на работу в свой детский сад Нина. И все-таки хорошо, что у нас с ней так закончилось. Ведь, если разобраться, я поперек дороги Острякова стоял… Старичок, с которым едем мы в одном купе, вдруг отрывается от газеты:

— Это где же мы?

Поезд замедляет ход. Стук колес все реже.

— Стоим десять минут, — слышится в коридоре голос проводника.

Десять минут, успею…

* * *

Сашка выскакивает на перрон. Почта тут же, в здании вокзала.

— Девушка, срочную!

В телеграмме было несколько слов:

«Валюша встречай буду сегодня московским Сашка»…

ЭПИЛОГ

Кошельков провожал Сергея Владимировича до самой станции. В их распоряжении оставалось еще около часа. Решили выпить по чашке кофе.

— Не очень нас ругаете? — открывая дверь буфета и пропуская Никитина вперед, спросил Кошельков.

— Помилуйте, за что, Николай Иванович? Все было на высшем уровне.

— Да какой там высший уровень. Неудачно приехали. Поохотиться нельзя. У нас здесь глухари токуют так, что трудно удержаться дома. А уж о рыбалке я не говорю, на лесных озерах рыбы столько, что не успеваешь вытаскивать удочку.

— Но все-таки я рад, что главное удалось сделать. Вы знаете, скажу вам откровенно, ехал сюда, думал…

— Думали, что не задержитесь?

— Откровенно говоря, да.

— Я-то уже давно иллюзии насчет простоты наших дел оставил. Вообще, честно скажу, вы нам очень помогли.

— Что вы, Николай Иванович, это я вам должен быть благодарен.

— Кстати, как я слышал, операция у Натальи Сергеевны прошла успешно?

— Благополучно. Вчера говорил с Москвой. Судя по голосу тещи — все в порядке.

Молоденькая черноволосая буфетчица поставила перед ними две чашки кофе.

— Бутерброды будете?

— Если можно, с ветчиной, — попросил Никитин и неожиданно спросил: — Ну, как вы работаете здесь?

— Да ничего, — улыбнувшись, ответила буфетчица.

— Справляетесь?

— Иногда тяжеловато приходится. Уж больно тут привыкли со своим приходить.

Кошельков засмеялся:

— Конечно, от дурных привычек трудно отучиться. Тем более, почва для этих привычек была здесь благодатная.

Никитин понимающе кивнул.

Дело, которое когда-то казалось ординарным, особенного интереса для него, как уже опытного работника уголовного розыска, не представлявшим, неожиданно обернулось совсем иной стороной. Он стал свидетелем подвига, стал свидетелем того особого момента в жизни, когда с наибольшей полнотой раскрывается человеческий характер. Именно так произошло со Степановым. И это соприкосновение с лучшими чертами человеческого характера еще раз убедило Никитина в том, что в его работе не может быть чего-то второстепенного. Ибо сама природа этой работы, сама ее сущность связана с риском, опасностью, а главное — с минутой принятия человеком, быть может, единственного в данной ситуации решения. Но подготовка к такому мгновению длится всю жизнь, и он это особенно зримо увидел однажды, встретив Степанова в очень необычной позе в беседке перед штабом батальона. Солдат сидел, низко склонившись над толстой объемистой тетрадкой.

Никитин стал неслышно обходить беседку, как вдруг за своей спиной услышал:

Дал клятву я: жизнь посвятить народу,

Стране своей — отчизне всех отчизн.

Для этого, хотя бы жил столетья,

Ты разве бы свою не отдал жизнь?!

Никитин улыбнулся.

— Что, Саша, готовитесь к экзаменам?

Степанов, как показалось Никитину, смутился:

— Да нет, товарищ капитан, вот тут записал кое-какие мысли.

— Мысли — это хорошо.

— Да ничего хорошего. Все нескладно как-то выходит. Хочу сказать одно, а получается