Гром богов - Энтони Ричес

мимо отметки в сто шагов, их продвижение заметно замедлилось, поскольку усилия по перетаскиванию пятисот фунтов всадника и доспехов, защищавших как человека, так и животное, вверх по длинному склону начали сказываться на лошадях, какими бы выносливыми они ни были. Костяшки его пальцев побелели, когда его кулаки сжались вокруг виноградной лозы, он посмотрел вниз на метателей болтов, когда измученные тунгрийцы отступили назад, чтобы позволить лучникам зарядить свои последние снаряды.

— Давай...

Скавр криво ухмыльнулся ему.

— Осторожно, примипил. Ты же не хочешь сломать свою лозу после всего того, через что мы прошли вместе. Вот где все эти упражнения приносят плоды.

«Скорпионы» снова плюнули смертью, дистанция теперь была настолько мала, что общий щелчок их выстрела и крики умирающих людей и лошадей прозвучали почти одновременно. Юлий повернулся, чтобы указать тростью на ожидающего трубача.

— Начинай!

Подняв голову и выглянув из-за щитов линии, Марк увидел, как воины с топорами отступили от своих «Скорпионов», когда последний залп просвистел над головами его людей и врезался в наступающих парфян. Вражеские стрелы перестали летать, и он встал и крикнул солдатам, выглядывающим из-под своих щитов, когда трубы легиона снова начали пронзительно трубить, обнажил свой гладиус с орлиным навершием и поднял его над головой, жестом приказав своим людям подняться и перестроиться.

— Третий Гальский, готов!

Приближающаяся масса кавалерии была уже достаточно близко, чтобы Марк, все еще стоявший в полудюжине шагов перед своими людьми, ожидая команды, которую, как он знал, либо нужно было отдать быстро и сейчас, либо не отдавать вообще, увидел, как они во всей своей ужасающей моще несутся к нему. Парфянский царь ехал на расстоянии вытянутого тела лошади от своих людей, и молодой трибун тихо кивнул сам себе, заметив сверкающие доспехи и богато украшенный шлем этого человека. Высоко подняв свое копье в воздух, Осроэс опустил острие вниз, указывая на римскую линию, и с поразительной дисциплинированной точностью через мгновение наступающие всадники скопировали это его движение. Их коллективный боевой клич достиг его ушей сквозь грохот копыт, который теперь сотрясал саму землю у него под ногами, когда они подняли свои копья, образуя сверкающую линию из отполированного железа, неумолимо катящуюся к нему. Шум от их движения над землей теперь стал непрекращающимся скрежетом, подобного которому он никогда не слышал, почти удушающим по своей интенсивности, его ярость заставила его тело непроизвольно задрожать, то ли от вибрации, то ли от простого первобытного страха, непонятного даже самому Марку.

— Давай сигнал!

 Трубач быстро вдохнул воздух и затрубил изо всех сил, и мгновение спустя пронзительный звук разнесся по всему строю каждой когорты. Их коллективная одиночная нота рассекла воздух, самым простым и узнаваемым из сигналов, и легат с примипилом безмолвно посмотрели друг на друга, не в силах делать ничего, кроме как ждать, пока легион выполнит их команду - вступить в бой.

Резкий рев труб прозвучал сквозь суматоху кавалерии, и Марк собрался с мыслями, выставив вперед меч и выкрикнув команду, которая потонула во всепоглощающем грохоте надвигающегося войска.

— Бросайте кальтропы!

Сверкающий ливень шипастых шариков вырвался из строя легиона, когда солдаты швырнули по три драгоценных предмета, которые каждый из них захватил с собой из Антиохии, и Марк улыбнулся в предвкушении, когда всадники устремились к ним, не имея ни малейшего представления о природе смертоносного семени, которым была засеяна земля перед ними.

— Попались!

Юлий непроизвольно сжал кулак, когда линия парфян внезапно превратилась в хаос, десятки лошадей внезапно остановились с какофонией пронзительных криков, когда копыта их лошадей наткнулись на кальтропы, которые были брошены на их пути за мгновение до этого. Всадники на невредимых лошадях объезжали своих беспомощных товарищей, неизбежно сбиваясь в группы и предоставляя хамианским лучникам, стоявшим за линией легиона, цели, которых они ждали. В то время как наступление замедлилось, они подняли свои луки и выстрелили в сражающихся всадников с расстояния, достаточно близкого, чтобы их стрелы пролетали почти горизонтально через короткий промежуток между двумя рядами воинов, каждый удар сопровождался глухим стуком смертельно заостренного железа о толстую броню, отбрасывая всадников назад в седлах и убивая несчастных, чья многослойная чешуя не смогла отразить жестокую силу стрел.

Еще раз взглянув на своего трубача, он поднял руку и с предупреждающим взглядом, который ясно давал понять, что случится с человеком, если он протрубит слишком рано, подождал, пока приближающаяся волна бронированных лошадей пробивалась сквозь хаос, вызванный покалеченными лошадьми их товарищей, отбрасывая тех людей, которые упали со своих животных, в леденящую кровь реальность поля боя. Линия парфян постепенно перестроилась, снова представ перед римлянами  их копья теперь находились всего в пятидесяти шагах от сплошной линии пехотинцев, ожидающих эту атаку.

Гром, сотрясавший склон холма, стих в течение полудюжины вдохов, когда атака парфян дрогнула под острыми железными шипами десяти тысяч кальтропов. Марк стоял и наблюдал, как всадники пытались, восстановить некое подобие порядка, и обуздать животных, обезумевших от боли, или соскальзывали с седел, когда их лошади шатались и падали. Их царь снова что-то крикнул, по предположению Марка, подбадривая себя, и подстрекая своих всадников резкими словами, цель которых ясно была слышна через узкую брешь, разделяющую две армии, когда новый град стрел с визгом вылетел из римской линии жестоким горизонтальным градом железа. Оглянувшись на легионеров позади себя, он был встречен по большей части выражениями изумления, на лицах своих солдат, явно обескураженными строем огромных лошадей в доспехах и их сверкающими всадниками, которые казались огромными даже на расстоянии пятидесяти шагов. Он тут же повернулся к ним лицом, отвернувшись от врага.

— Тунгрийцы!

Тысячи пар глаз уставились на него, распознав в его крике вызов, желание убивать, которое заставляло его тело напрячься от предчувствия сражения.

— Вы видите этого человека?!

Указав на него мечом, он увидел, как царь осознал, что стал объектом гнева римлянина.

— Этот человек мой! Солдат, который его убьет, лично встретится со мной лицом к лицу, когда со всем этим будет покончено, когда то, что останется от этих ублюдочных ослов, уберется прочь со своей гордостью, растоптанной в клочья! Еще раз повторяю …  Он мой!

Он обернулся, почувствовав, что глаза, скрытые в тени шлема мужчины под тонкой золотой короной, которая окружала его бронированную голову, были прикованы к нему, присутствие их невидимого взгляда было почти осязаемым, и, ударив ногой в бока своего коня, царь пришпорил его, опустив копье, чтобы атаковать одинокую фигуру, ожидавшую его перед строем легиона. Его люди с ревом последовали его примеру и с новой