Гром богов - Энтони Ричес

— Ну, тогда кто же вы? Будущие центурионы или просто соскобы с отхожих губок другой центурии?

Шанга заговорил снова, его лицо оставалось бесстрастным, несмотря на почти непреодолимое желание рассмеяться над подстрекательством Ото.

— Центурионы, господин! Старший центурион Дубн и Два Кли... трибун Корв решили, что мы двое солдат, которые не совсем лишены определенных достоинств, и решили назначить нас под ваше командование в надежде, что вы вобьете в нас обоих немного здравого смысла! Это точные слова старшего центуриона Дубна, господин!

По лицу центуриона медленно расползлась зловещая улыбка.

— И что? Сделать мне это прямо сейчас? Он хорошо разбирается в людях, этот наш принц. Он мне по душе, то есть, потому что вбить немного здравого смысла в вас двоих - это именно то, что я с удовольствием сделаю, если кто-то из вас хотя бы пернет в неправильную сторону. Не так ли?

Вопрос был адресован недавно получившему повышение избранному смотрящему, стоящему перед ним, и ответ этого человека был быстрым и четким.

— Да, центурион!

Ото шагнул вперед, оглядывая Саратоса с ног до головы.

— А тебе что, нечего сказать? Весь разговор здесь ведет твой приятель?

Дакиец занял позицию стойки «смирно», обращаясь в пустоту за плечом офицера.

— Сейчас мне нечего сказать, господин центурион! Когда я что-то хочу сказать, я всегда говорю это, господин центурион!

Ото медленно кивнул.

— Хороший мальчик. Ты боец, выигравший приз когорты по кулачному бою, не так ли, дакийское животное?

— Да, центурион!

Улыбка вернулась к центуриону Отону.

— Что ж, это хорошая новость. У меня так долго не было достойного кулачного партнера, что я почти забыл, как это - по-настоящему врезать кому-то

Он повернулся и окинул взглядом ряды своего центурии, но никто не был настолько неразумен, чтобы клюнуть на подвешенную перед ними наживку. Хлопнув огромной рукой по плечу дакийца, он указал большим пальцем на его спину.

— Похоже, у меня появился новый кулачный партнер. Добро пожаловать в Седьмую центурию! Твой приятель тоже может остаться …  на некоторое время.

— Почему никто из вас не может встретиться со мной взглядом.

 Гурген сплюнул в пыль у своих ног.

— И это даже к лучшему, что ни у кого из вас не хватает смелости даже попытаться.

Он оглядел костер, где собрались выжившие мужчины из его клана, и с отвращением покачал головой. Их радость по поводу того, что он выжил, была мимолетной, поскольку его ярость из-за того, что он был единственным человеком, не бросившим своего царя, стала очевидной. Большинство его пехливанов все еще были вооружены и в бронированных доспехах из-за опасения, что римляне предпримут ночную атаку, их число сильно сократилось из-за ужасающего исхода битвы, но шиватиров - конных лучников было больше, несмотря на то, что на них не было ничего более впечатляющего, чем стеганая куртка, которую они носили под доспехами.

 — Ваш царь, сражаясь до конца, был ранен, но боги сохранили ему жизнь. Плененные воины вашего царя еже воздали ему почести. А вы, как женщины, спасали свои жизни! По крайней мере, только крестьяне-копейщики показали римлянам, что они умеют сражаться и умирать.

Он замолчал и уставился в пламя огня.

— Сколько человек у нас погибло в общей сложности?

Ответил его старший офицер, голос которого был хриплым от дневных нагрузок.

— Триста сорок катафрактов, мой господин, и в три раза больше конных лучников. Пехотинцы потеряли в два раза больше вместе взятых.

Гурген поднял глаза к звездам и позволил долгому вздоху вырваться из своих легких.

— Треть наших пехливанов? Сегодня вечером священный огонь, должно быть, замерцает на алтарях Мидийского царства.

Он на мгновение замолчал, затем заговорил снова с внезапной ноткой любопытства.

— И нужно ли мне спрашивать, какой придурок приказал пехоте атаковать римлян без поддержки?

— Царь Нарсай, мой господин.

Гурген глухо рассмеялся.

— Я так и думал. Царский  сатар Гандсалар никогда бы не допустил чтобы его люди умирали без веской причины. Тогда как Нарсай...

Он оставил эту мысль невысказанной, стоя в задумчивом молчании.

— Передайте мои слова мидийским пехливанам. Их царь жив, и наш священный долг - защищать его жизнь. Эти римляне завтра выступят на восток, я уверен в этом, и они будут использовать его как живой щит, поэтому передайте нашим соотечественникам, что первый же выпустивший в них стрелу до того, как Осроэс будет освобожден, заплатит за это своей жизнью … мой нож вспорет ему живот и мой кулак вырвет его кишки через кровавую рану. А теперь можете убираться долой с моих глаз.

Люди Гургена оставили его смотреть на огонь, по одному и по двое отправившись в мидийскую армию, чтобы распространить информацию, как он приказал, в то время как сам Гурген, молча смотрел в пламя, размышляя о своем пленении и унижении до поздней ночи.

— Ты на самом деле так решил, легат? Мы просто сворачиваем лагерь и выступаем на равнину? Где нас ждет столько народу?  Как ты думаешь, они смогут устоять перед возможностью отомстить нам за то, что мы сотворили с ними сегодня?

Скавр пожал плечами, потягивая вино и с понимающей улыбкой глядя на своего примипила. Легат собрал своих офицеров, как теперь было принято, с наступлением темноты, и провел обсуждение хода сражения, указав, где парфянские вожди допустили свои самые большие ошибки. В ходе обсуждения некоторые из молодых офицеров задремали после одного или двух кубков вина, которые налил им Скавр, но он просто покачал головой, когда Юлий предложил разбудить спящих.

— Пусть спят. Сегодня ночью на этом холме будет тихо, как в свежевырытой могиле, наши люди будут лежать в своих палатках неподвижно, как трупы, после ужасов прошедшего дня, и утром мне нужно, чтобы у всех были ясные глаза. Больше всего этим ребятам нужен приличный глоток неразбавленного вина, чтобы заснуть. Давай оставим ночную работу тем, кто более-менее в состоянии ее блюсти! И хотя мне кажется маловероятным, что парфяне позволят нам утром выступить, я бы поставил этому негодяю Морбану все золото из моего сундука, что они позволят. Будь добр, трибун, передай мне еще кусочек этой конины?

Мерцающий свет костра, вокруг которого собрались офицеры легиона, окрасил его лицо, когда он жевал кусок холодного мяса, кивая от удовольствия и вытирая губы тыльной стороной ладони.

— Великолепно. Как