Гром богов - Энтони Ричес

— Здешний царь думает так же, по крайней мере, до тех пор, пока мы не остановимся.

 — А ты что думаешь трибун Корв?

 Марк смотрел, как группа конных парфянских лучников из пятидесяти человек рысью возвращалась через равнину к своему лагерю. Это был один из нескольких отрядов, еще днем отправленных парфянской армией на разведку.

— Что я думаю? Я думаю, что человек, возглавляющий этих всадников, будет отчаянно пытаться добраться до царя Осроэса, хотя будет ли он пытаться спасти его или просто убить...

— Нарсаю будет все равно. Все, что ему нужно, это мое тело, живое или мертвое. Как только племена поймут, что я больше не буду причиной для их невмешательства, вы окажетесь в его власти. Никакие хитроумные уловки не спасут вас теперь, когда вы отказались от безопасности этого холма.

Осроэс пошевелился и посмотрел на двух трибунов со смиренным выражением лица.

— Вы считаете, что ваши собственные люди попытаются вас убить?

Царь устало покачал головой, глядя на Вара.

— Нет, только не мои люди, римлянин. А люди Нарсая. Объясни ему это, если сможешь, трибун Корв?

Марк кивнул.

— Парфия - это не одно царство, … здесь, по меньшей мере, дюжина царей, которые присягнули на верность отцу царя Осроэса, Арсакию, Царю царей. Осроэс - один из них, а царь Нарсай – другой правитель. Нарсай правит Адиабеной, меньшим и менее важным царством, чем Мидия, но если наш гость, этот царь, умрет в плену, то Нарсай немедленно получит право, как верховный командующий претендовать на руководство мидийской армией до тех пор, пока Арсакий и его совет не назначат другого правителя. И если Нарсай может представиться Царю царей как человек, победивший римский легион и в придачу лишивший Рим такой награды, как Нисибис, то Арсакию будет трудно противостоять его притязаниям на трон Мидии.

— Итак, если ему удастся убить царя Мидии здесь...

— Он обвинит в моей смерти Рим и будет провозглашать себя спасителем Парфии.

Оба мужчины посмотрели на Осроэса.

— А если его убийцы придут за вами сегодня ночью?

— Все может быть, трибун Корв?

— Вы хотите выжить или умереть?

Царь устало покачал головой, откинувшись в седле.

— Откуда мне знать? Это решит Бог Солнца ...

 В тот день легион преодолел тридцать миль, измученные легионеры разбили походный лагерь, съели свои пайки холодными, а затем по большей части провалились в сон, если только им не посчастливилось заступить на караульную службу. Горстка центурионов патрулировала периметр лагеря с неослабевающей бдительностью, слишком хорошо понимая, что врагов достаточно, чтобы прорвать стены лагеря, учитывая возможность их решительной атаки и неподготовленную оборону. Юлий провел смотр центурионов легиона, пока их солдаты строили лагерь, с такой решительностью, что вызвал удивление у мужчин, которые все еще хранили далекие воспоминания о более расслабленном образе жизни.

— Мне насрать, что из себя представляют наши враги кучка козлоедов, пожирающих задницы — это их проблемы, но любой человек, которого утром найдут спящим на своем посту, будет забит до смерти солдатами из его палаточной группы, и любой из вас, кто попытается проявить снисходительность к нарушителю, может занять его место. Понятно?

Он оглядел их ряды, на его лице отразилось явное презрение к их коллективным способностям.

— Просто чтобы мы поняли друг друга, я буду бодрствовать всю ночь, и если я найду кого-нибудь из ваших людей с закрытыми глазами на страже, то я самолично изобью кого-нибудь из вас до смерти. Подумайте об этом и о том, кого я мог бы выбрать, чтобы он заплатил за эти несколько минут сна.

После его слов дежурные центурионы проявили суровость к своей бдительности, нанося удары своими виноградными лозами любому, хоть немного похожему на спящего, и когда взошло солнце, все они придерживались мнения, что, хотя их новый примипил, возможно, и ублюдок, но он тоже не щадил себя, поскольку ночью некоторые центурионы видели его в лагере. Легион наскоро позавтракал, прежде чем построиться, чтобы возобновить свой марш на рассвете, преодолев добрых пять миль, прежде чем их парфянский эскорт зашевелился и присоединился к строю марша, оставив свою пехоту тащиться в тылу.

— Итак, вчера вечером не было никаких признаков присутствия ваших убийц, ваше высочество?

Осроэсу стало немного лучше по сравнению с предыдущим днем и, если уж на то пошло, в более оживленной манере, чем раньше, он с гримасой отмахнулся от вопроса Марка.

— Пока еще слишком рано. Они подождут, пока ваши люди выдохнутся, прежде чем сделать свой ход.

В ответ своему пленнику римлянин криво улыбнулся.

— Им лучше не ждать так долго. Есть причина, по которой Юлий заставляет нас так быстро изнашивать гвозди на ботинках.

Они маршировали весь день с краткими остановками для еды и питья, скорость их продвижения чередовалась между жгучей болью от двойного темпа и незначительными передышками при стандартной скорости марша, чего само по себе было достаточно, чтобы преодолевать по двадцать миль в день.

— Нарсай, я полагаю, будет нервничать. К тому времени, когда мы остановимся на ночлег, мы будем на добрых двадцать миль ближе к Нисибису, чем он ожидал, и впереди у нас будет всего один дневной переход вместо двух, на которые он рассчитывал. Итак, если он собирается предпринять попытку добраться до наших пленников, это должно произойти сегодня ночью. Я считаю, надо удвоить охрану.

Легион воспринял решение Юлия с нехарактерным для него смирением, и примипил огляделся по сторонам, пока когорты трудились над возведением обычных стен лагеря, которые станут их защитой с наступлением ночи.

— Что-то наши люди выглядят уж слишком покорными…

— Или, может быть, они просто слишком устали, чтобы высказать свои жалобы вслух?

Скавр ухмыльнулся, увидев желчное выражение лица своего подчиненного.

— Да, я знаю. С каких это пор солдат слишком уставал, чтобы жаловаться? Возможно, они поняли, что сегодня последний шанс для парфян вырвать победу из этой катастрофы. Сегодня должна быть бурная ночь, Юлий, в этом нет никаких сомнений.

— Ты уверен в этом?

Старик заговорил, не отрывая головы от пыльной земли, на которой лежал ниц.

— Да, ваше высочество. Я ездил с царем бок о бок на лошадях с тех пор, как он был маленьким ребенком. Его посадка на лошади для меня так же очевидно, как для писца - его рука