Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

стабилизироваться. Антонио Семерари в своем руководстве по метакогнитивной межличностной терапии очень убедительно объясняет, почему если клиент впал в сильный аффект, то следует пожертвовать техникой и перейти к попытке помочь клиенту выдержать его эмоции и реабилитировать терапевтический альянс.

Психика человека в межличностной коммуникации выполняет четыре действия параллельно: мониторинг, интеграция, дифференциация и децентрация. Последние три пункта сложно реализуемы без мониторинга. А при сильных эмоциях вернуться к своим переживаниям крайне трудно. Соответственно, трудно выполнить мониторинг происходящей психической активности. Сначала следует дождаться, когда физиологически эмоции успокоятся.

Это случится достаточно быстро, если их вновь не стимулировать: гормоны растворятся в крови, а нервная система переключится в парасимпатический режим, после чего постепенно кровь отхлынет от мышц к внутренним органам, тахикардия успокоится, дыхание замедлится, а сердце перестанет выпрыгивать из груди.

В тот момент я совершенно об этом всем не думал, а при упоминании имени Семерари я бы, скорее всего, подумал, что речь идет о неизвестном мне футболисте.

В какой-то момент Виктория снова замолчала, на этот раз оставив сумку в покое.

– Вика, – я впервые обратился к ней сокращенно, сделав это непроизвольно, видимо, все-таки где-то остатки контрпереноса зацепили меня, – мне жаль, что за последний месяц вы пережили столько всего, а какой-то сюжет так и не закончен. Но еще больше мне жаль, что в гуще событий вы решили объявить себя главной грешницей. Ваш стыд мне понятен. Он говорит о том, что вы нарушили те обещания, которые считаете важными прежде всего для себя. Сам факт, что вам стыдно, говорит о том, что вам было это важно. Поэтому и скрывали, и поэтому при случае рассказали. Я бы не хотел вас так оставлять и предлагаю добавить одну встречу завтра. Я уточню по аренде и позвоню вам, чтобы предложить время. Хорошо?

Виктория кивнула.

Я вылетел из кабинета, как только понял, что она ушла на достаточное расстояние от здания. Все, что хотелось сделать, – это супервизироваться и по возможности больше никогда не консультировать. Вообще. Сам обрушился на себя за этот совет с подарками. Мне в полной мере удалось понять это правило: почему нельзя давать советов. Не для того, чтобы не навредить клиентам, а чтобы они потом НЕ НАВРЕДИЛИ ВАМ.

Этим же вечером я напросился на срочную супервизию. Мой шеф выслушал меня с более спокойным видом и сказал: «Ну да, это было лишним, и, кажется, вы понимали это сразу, поэтому и утаили от меня? Александр, вам не удастся получить хорошую супервизию, пока вы будете рассказывать мне все только согласными буквами, выкидывая из речи гласные. Рассказывайте все как есть. Если я вас наругаю, то ничего страшного, с кем не бывает. С назначением встречи вы тоже поторопились. Но раз уже пообещали, исполняйте».

Супервизия закончилась, и спустя пару минут после звонка я уже в одиночестве закричал: «Так, стоп, а делать-то что мне?».

Завтра будет сессия, на которой я практически сам настоял. Настоял только потому, что посчитал, что она сбежит через неделю, а я буду думать, что она наложила на себя руки. Мне было страшно, и поэтому я хотел предложить какую-то скорую помощь.

Я позвонил клиентке, предложил время. С одной стороны, боялся, что трубку не возьмут, с другой стороны – хотел, чтобы не взяли. Виктория согласилась на первое же предложенное время, сказав, что детей забирает свекровь и она свободна.

Она пришла вовремя. Села напротив меня с тем же спокойным напряжением, которое было на прошлой встрече.

Я приготовился к повторной атаке, ибо уже знал, что значит эта поза и сумочка, придвинутая поближе, чтобы при случае что-то снова в ней искать.

– Мне кажется, на прошлой встрече я поступил некорректно, потому что обратился к вам будто на «ты», Вика.

– Вы сказали «Вика»?

«Зачем я вообще это сказал? Она не заметила, можно было бы просто двинуться дальше. Каков болван!»

– Да, я обратился к вам так. Мне было бы важно проговорить это сразу, поскольку после встречи я переживал об этом.

Это была ложь, почти. Переживал я совсем о другом. Что сделал что-то, что могло ее ранить, но единственное, о чем мог сказать, – это про имя. Хотя фактически за этим стояли слова: «Я считаю, что я бездарный терапевт, который мог вам навредить, поэтому прошу простить и жаловать».

– Если вам будет легче, я могу один раз обратиться к вам «Саша», – говорила она не как шутку, а как издевку.

– Давайте вернемся к моменту, когда вся история только началась?

– Вы про измену. Это было за девять месяцев до родов. Как это обычно бывает.

– За девять месяцев до родов был секс, а все то, что привело к нему, случилось задолго до. К этому и предлагаю перейти, – я уже стал злиться, что она юлит.

Очевидно, что ей не хотелось возвращаться ни к чему, и мне следовало предоставить хоть какую-то мотивацию.

– Виктория, я бы хотел вас понять, а не просто знать факты биографии. Возможно, это поможет вам лучше узнать саму себя. Потому что, очевидно, назвать себя грешницей мало похоже на попытку себе помочь.

– Вы хотите сказать, что я не справляюсь?

– Да, вы не справляетесь. Не справляетесь с тем, чтобы попытаться понять себя, прежде чем пожурить. Поэтому сегодня роль «понимающего вас человека» займу я, но для этого мне нужен ваш рассказ. Вы готовы сегодня вернуться «туда»?

Она опешила от такого напора и даже отставила сумку подальше от себя. В каком-то смысле это была моя злость. Возвращаясь в прошлое, я понимаю: меня злила ее попытка перебросить на меня свою терапию. Будто мне сейчас нужно сделать что-то такое, чтобы ей полегчало или она смогла себя простить. Если быть еще честнее, то страх, что ноша мне не по силам. Возможно, сейчас я бы сделал это иначе, но тогда это сработало.

После первого года их брака, когда закончился тур по родственникам «по всему свету», ощущения между ней и мужем охладели. В каком-то смысле этот фестиваль смотрин был их способом организовать этот контакт друг с другом. После чего эту задачу на себя взяло зачатие детей. Секс стал работой, на которую приходила она и видела, что «приходит муж».

Виктория не могла понять, чего она боится больше – снова неудачной попытки или попытки, которая окажется удачной и надо будет жить со страхом потерять ребенка снова. Скорее всего, те же чувства испытывал супруг.

В один момент