Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

нелепой, чем фантастическое утверждение о музыке? Я так не думаю. Музыка может быть тем, чем, по словам Маркса, является религия: опиумом для народа, удерживающим трудящихся в умиротворенном подчинении, но она также может быть призывной песней революции, сплачивающей ряды и вселяющей во всех бодрость духа. В этом отношении музыка и религия очень похожи. В других же отношениях музыка выглядит куда менее проблематичной, чем религия. За тысячелетия музыка спровоцировала несколько бунтов, а харизматичные музыканты, возможно, подвергли сексуальному насилию шокирующее число впечатлительных молодых поклонников и соблазнили многих других бросить свои семьи (и здравый смысл), но из-за различий в музыкальных традициях не велись крестовые походы или джихады, и не устраивались погромы против любителей вальсов, раг или танго. Целые народы не заставляли в обязательном порядке играть гаммы и не держали в нищете ради того, чтобы оборудовать концертные залы с лучшей акустикой и инструментами. Ни одна музыкальная организация не объявляла фетву против музыкантов — даже против аккордеонистов.

Сравнение религии с музыкой здесь особенно полезно, поскольку музыка — это еще одно природное явление, которое на протяжении сотен лет успешно изучалось учеными, но лишь сейчас начинает становиться объектом того научного исследования, которое я рекомендую. Не было недостатка в профессиональных исследованиях по теории музыки — гармонии, контрапункту, ритму — или исполнительской технике, или истории каждого жанра и инструмента. Этномузыкологи изучали эволюцию музыкальных стилей и практик в связи с социальными, экономическими и другими культурными факторами, а нейробиологи и психологи сравнительно недавно начали исследовать восприятие и создание музыки, используя все новейшие технологии для выявления паттернов активности мозга, связанных с музыкальным опытом, музыкальной памятью и смежными темами. Но в большинстве этих исследований музыка все еще воспринимается как нечто само собой разумеющееся. В них редко ставится вопрос: почему музыка существует? Есть краткий ответ, и в какой-то мере он верен: она существует потому, что мы ее любим, и поэтому продолжаем создавать ее все больше и больше. Но почему мы ее любим? Потому что находим ее прекрасной. Но почему она прекрасна для нас? Это отличный биологический вопрос, но на него пока нет хорошего ответа. Сравните его, например, с вопросом: почему мы любим сладкое? Здесь мы знаем эволюционный ответ во всех подробностях, и в нем есть несколько любопытных нюансов. То, что нам нравятся сладкие вещи, не случайно, и если мы хотим скорректировать нашу политику в отношении сладкого в будущем, нам лучше понять эволюционную основу его притягательности. Мы не должны совершать ошибку человека из старого анекдота, который жаловался, что едва он успел приучить своего осла ничего не есть, как глупое животное взяло да и сдохло.

Кое-что необходимо для жизни, а кое-что, по крайней мере, настолько ее улучшает или делает возможной, что мы вмешиваемся в это на свой страх и риск, и нам нужно разобраться в этих ролях и потребностях. Со времен Просвещения в XVIII веке многие весьма информированные и блестящие умы были твердо убеждены, что религия скоро исчезнет, будучи проявлением человеческого вкуса, который можно удовлетворить иными средствами. Многие ждут этого до сих пор, хотя уже с меньшей уверенностью. Что бы ни давала нам религия, это нечто такое, без чего многие, как они считают, не могут жить. Давайте на этот раз отнесемся к ним серьезно, ведь они могут быть правы. Но есть только один способ отнестись к ним серьезно: мы должны изучать их с научной точки зрения.

4 Будет ли невмешательство более благотворным?

Сладки познания, что нам несет Природа;

Наш любопытный разум

Искажает прекрасные облики вещей:—

Мы убиваем, чтобы препарировать.

— Уильям Вордсворт, «Всё перевернулось»

Почему же тогда наука и ученые должны продолжать руководствоваться страхом — страхом перед общественным мнением, страхом перед социальными последствиями, страхом перед религиозной нетерпимостью, страхом перед политическим давлением и, прежде всего, страхом перед фанатизмом и предрассудками, как внутри профессионального сообщества, так и за его пределами?

— Уильям Мастерс и Вирджиния Джонсон, «Сексуальные реакции человека»

И познаете истину, и истина сделает вас свободными.

— Иисус из Назарета, Евангелие от Иоанна, 8:32

Пришло время столкнуться лицом к лицу с опасением, что подобное исследование может фактически уничтожить все изучаемые образцы, разрушив нечто драгоценное ради открытия его внутренней природы. Не разумнее ли было бы оставить все как есть? Как я уже отмечал, аргументация в пользу ограничения нашего любопытства в данном случае состоит из двух частей: она должна доказать как (1) то, что религия приносит человечеству чистую пользу, так и (2) то, что эта польза вряд ли сохранится после подобного исследования. Тактическая проблема, с которой мы сталкиваемся, заключается в том, что на самом деле нет никакого способа доказать первое положение, не начав само исследование. Многим людям религия кажется источником множества прекрасных вещей, но другие сомневаются в этом по веским причинам, и мы не должны просто уступать эту позицию из неуместного уважения к традициям. Возможно, само это уважение подобно защитной внешней оболочке, которая часто скрывает смертоносные вирусы от нашей иммунной системы — своего рода камуфляж, нейтрализующий столь необходимую критику. Таким образом, максимум, что мы можем сказать, — это то, что первый пункт еще не доказан. Мы можем, однако, продвигаться осторожно и рассмотреть, насколько вероятен второй пункт, если в качестве аргумента предположить, что религия действительно представляет собой огромную ценность. Мы можем считать ее невиновной, пока не доказано обратное, — иными словами, точно так же, как действует наша правовая система.

Итак, а что насчет второго пункта? Какой вред, по нашему мнению, может нанести исследование в самом худшем случае? Не разрушит ли оно чары, навсегда расколдовав нас? Это опасение веками служило излюбленным аргументом для противодействия научному любопытству. Но хотя нельзя отрицать, что препарирование отдельных экземпляров прекрасных вещей — растений, животных, музыкальных инструментов — порой может разрушить их без возможности восстановления, другие прекрасные вещи — стихи, симфонии, теории, правовые системы — от анализа, даже самого кропотливого, только расцветают. К тому же вряд ли можно отрицать пользу для других растений, животных и музыкальных инструментов от препарирования нескольких образцов. Вопреки всем предостережениям прошлых веков, я так и не смог обнаружить ни одного случая, когда какое-либо ценное явление было бы действительно уничтожено или хотя бы серьезно повреждено пристальным научным изучением.

Полевые биологи, изучая исчезающие виды, часто сталкиваются с ужасной дилеммой: не ускоряют ли их искренние попытки провести перепись, включающие отлов и последующий выпуск живых особей, вымирание этого самого вида? Когда антропологи приезжают к доселе изолированному