Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

– Кажется, в последнее время ваши отношения стали лучше. Как вы считаете?

– Если посмотреть на последние пару месяцев, да, лучше. Мне сначала было жутко в тягость ездить на выходных вместе и оставлять телефон. Вы меня, кстати, тоже выбесили, я сделал себе тут запись: «Мой терапевт заставляет меня ехать с женой отдыхать. Что ему надо?»

– Я вас заставлял?

– Это надо спросить у вас.

– Я вас заставлял.

Дальше мы стали проводить небольшой чек-ап по сферам жизни, который закончился фразой:

– Может, вы меня отпустите, я уже того, не такой конченый.

– Я никогда не считал вас конченым.

– Да бросьте, неужели вы никогда не думали обо мне, что я нарцисс?

– Думал. Но, повторюсь, я никогда не считал вас конченым.

– Ладно, скажите, неужели вы ни разу не хотели встать и треснуть мне планшеткой по лбу? Я ведь даже желал смерти жене в порыве эмоций.

– Арон, какое имеет значение, что мне хотелось? Я не могу вам обещать реагировать на вас смирно. Я не могу дать такое обещание ни одному клиенту. Мы не можем обещать эмоции не злиться на вас. Как это реализуемо? Вы совершаете какие-то действия, меня это злит. Это физиологическая реакция. Ответственность возможно нести лишь за действия. Может ли психолога злить клиент? Это считается переносом. Может ли психолог драться с клиентом? Это считается нарушением этики.

– Вот что вы имели в виду, когда сказали мне: «Ну и что?» на мой рассказ, как Мила меня в очередной раз чем-то выбесила?

– Признаться, я не помню этого разговора, но, скорее всего, да. Вы часто сливались со своими реакциями, мыслями. Тот факт, что вы злитесь или даже фантазируете о чьей-либо смерти, не делает вас ужасным человеком. Мысли – это всего лишь мысли.

– Вы меня за эти мысли выгнали из кабинета на первой встрече. Слова – это тоже мысли, только озвученные.

– Нет, я не могу согласиться. Есть огромное количество людей, которые не пережили физическое насилие, но сталкиваются с серьезными трудностями в плане ментального состояния. Их не били, но им говорили. Говорили, что они ничтожны, некрасивы, не заслуживают или не смогут. В руках их родителей была не бита, а слова. И эти слова оставили отпечаток похлеще красной линии от ремня на заднице. В конце концов, всё, что есть в моей работе, – это слова.

– Убедили. Что мы делаем дальше?

– «Это надо спросить у вас», – я сделал кавычки руками, отсылая к его реплике.

– Я не знаю.

– Получается, всё?

– В смысле всё? Это и вся терапия? А где же инсайты?

– Арон, что вы думаете обо мне?

– Вы ужасный терапевт.

– Что-то еще?

– Вы хороший терапевт.

– Что вы думаете о вашей жене?

– Она всё еще истеричка, и мне не всегда понятно, что ей от меня надо.

– Что-то еще?

– Она пошла крушить машину мужику за то, что тот сбил нашу собаку. За это я ее люблю.

– Как мы и говорили, основная проблема была в том, что мир для вас выглядел жестоким, а единственной возможностью сохранить себя – атаковать. Это своего рода линза, через которую вы смотрели и видели лишь угрозу. В супруге – угрозу вашему укладу жизни, во мне – я так и не разобрался чему, но атаковали вы меня знатно. Не думаю, что терапия длиной в год способна сдвинуть то, что формировалось и закреплялось всю вашу жизнь. Но если вы дальше будете учитывать эту линзу и знать, что склонны видеть угрозу там, где ее нет, то это поможет вам немного сбавить напряжение и в конце концов чувствовать себя хоть слегка расслабленным.

– Я уже надеялся, что вы будете обсуждать со мной по десятому кругу мою маму или отца.

– У вас есть необходимость в этом? Вы бы хотели?

– Возможно. Но это не то, что я хочу делать прямо сейчас. Знаете, есть еще одна тема, которую я так и не решился обсудить. Но я не готов ее обсуждать и сейчас.

– Что вам нужно для того, чтобы решиться? Могу ли что-то сделать я?

– Да, подождать.

Это был не конец нашей работы, а лишь ее промежуточный этап, за которым последовал перерыв и возобновление. Фрагмент продолжения психотерапии Арон пожелал пока что оставить без публикации. Подождать. Возможно, если вы проявите то же терпение, что пришлось приобрести мне, то когда-то он будет опубликован.

Я бы хотел дать один значимый комментарий. Возможно, у вас, как и у меня, возникнет вопрос, как такой с виду непростой терапевтический случай мог разрешиться так быстро. Думаю, у меня есть ответ, и лежит он там же, где формировалась проблема клиента, – психоанализ со стороны его мамы. Процесс-ориентированные подходы, к коим относится психоанализ и психоаналитическая психотерапия, сами по себе крайне плохо работают «под запрос». И не претендуют. Терапевты данных направлений изначально готовятся к тому, что первичный запрос пациента – лишь верхушка айсберга, поверхностный симптом, который возникает из-за глубинных личностных изменений. Излечение или снятие симптома происходит за счет работы на том же глубинном уровне.

Это может показаться магическим: почему работа на каком-то там глубинном уровне будет влиять на симптом? Может даже возникнуть почти претензия: «Ладно, почему не будут появляться новые симптомы, я могу понять, но куда денутся старые?» Данная группа терапий, которые фокусируются не на цели, а на протекаемом процессе, отлично формируют целый ряд навыков, которые крайне необходимы нам всем. Одним из них является преодоление алекситимичности. Алекситимия – это неспособность распознавать собственные эмоциональные переживания. Такой клиент обычно сообщает о своей проблеме так: «Мне плохо», и любые уточнения, что именно «плохо», только больше сбивают с толку и вызывают большее напряжение.

Абсолютной глупостью будет ждать, что клиент в какой-то момент сам спонтанно начнет лучше понимать, что он чувствует. Это как у человека, который не знает метрической системы, спросить: какая длина доски? Он скажет: «Вот такая» – и изобразит руками размер. Любые дальнейшие уточнения будут только бесить и вызывать восклицание: «Я же вам показал, вот такая, что непонятного!» Так же и алекситимичный клиент: «Я же вам сказал, плохо, чего непонятно?»

Так происходит, потому что нашу эмоциональность мы не открываем где-то внутри самих себя. Нет такого момента, что