Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

руками песок, чтобы добраться до прохладной земли снизу, ложилась на спину и подгибала ноги. Тогда спине, шее и голове было прохладнее, а обгорали только ноги. Но если бабушка приходила и видела мои попытки спастись от наказания, она порола меня прям по ожогам.

Это была наша десятая встреча.

Алёне было двадцать семь лет. Ее лицо украшали веснушки, волосы были цвета молока, а глаза – ярко-зелеными. На ней было летящее, легкое платье, кажется, из органзы. В предыдущих историях я намеренно избегал описаний внешности, но здесь оно имеет особое значение. В процессе обучения психотерапевтов учат детально фиксировать внешний вид пациента в рамках оценки психического статуса. Нет, это не лукизм. Это необходимый диагностический инструмент: поза, мимика, качество ухода за собой и даже выбор одежды помогают врачу составить более ясную клиническую картину.

Однако назвать облик Алёны простым «дополнением к клинической картине» было бы особой формой грубости. Мне хочется передать его не столько через перечисление черт лица или оттенков глаз, а через то внутреннее ощущение, которое она вызывала. Я бы с абсолютной уверенностью доверил ей своих детей, зная, что рядом с ней они в полной безопасности. Все в ее манере речи, мягком взгляде и плавных жестах располагало к себе. Этот теплый, обволакивающий фасад парадоксальным образом контрастировал с тем хтоническим ужасом, который она только что описала – яркий пример того, как маскируются глубокие эмоциональные раны под стремлением быть мягкой, удобной и абсолютно безопасной для окружающих.

– В последнее время мы все чаще стали ссориться с парнем, – продолжила она. – Он сказал, что с учетом моей «истории» неудивительно, что у меня такая реакция на нормальные требования. Звучит, конечно, немного грубо, но я и правда порой чрезмерно беспокоюсь без повода.

– Алёна, вы стали считать себя беспокойным человеком до комментариев молодого человека или после?

– До, конечно, до.

– А тревога возникала по тем же поводам и в тех же ситуациях, о которых говорит ваш избранник?

– Не могу сказать. Иногда мне кажется, что не у меня есть тревога, а я есть у своей тревоги. И лишь иногда она выпускает меня подышать.

Трудно было бы подобрать более точную метафору для того, что в терапии принятия и ответственности (ACT) называют когнитивным слиянием. Это состояние, при котором человек настолько поглощен своими внутренними переживаниями, беспокойными мыслями, что теряет способность дистанцироваться от них, наблюдая. Тревога перестает быть просто временным эмоциональным откликом – она захватывает идентичность, превращаясь во всепоглощающую среду обитания.

– Что именно вас беспокоит в отношениях?

– Весной прошлого года у меня стали постоянно возникать проблемы по-женски, и врач непрозрачно намекнула, что мне стоит задуматься о верности моего «полового партнера». Я сменила врача, конечно же. Это было очень грубо с ее стороны. Но тем же вечером мне хотелось разделить возмущение от приема с Артёмом – это мой молодой человек. Я рассказала ему о комментариях гинеколога, а Тёма вдруг стал орать. Мы смотрели фильм, на столе стояли тарелки с разными снеками, он с силой ударил по ним ногой. Все потому, что я просто сменила врача, а не заявила ей в лицо, что она непрофессионал и у меня замечательный парень.

– А как вам было от такого комментария? Я про Артёма. Как вам его ожидание, что вы должны были отстаивать его перед врачом?

– Ну, понятное дело, это обидно, когда тебя называют изменщиком. Возможно, он подумал, что так я плавно пытаюсь подвести его к сдаче анализов.

В этом ответе ярко проявляется то, с чем психологи регулярно сталкиваются при работе: полная инвалидация собственных переживаний, когда тяжело соприкоснуться со своим испугом или возмущением в ответ на агрессивную вспышку партнера, Алёна мгновенно смещает локус внимания, занимая его позицию и рационализируя его гнев.

– Алёна, простите мое занудство, но вы не ответили: как было именно вам? – я постарался задать вопрос максимально дружелюбно, возвращая ее взгляд на себя.

– А, да, наверное, никак. Я просто думала, как бы его успокоить.

– Хм, интересно получается: вы чувствовали себя «никак», но при этом что-то побуждало вас стараться его успокоить.

– Ну-у, возможно, это был дискомфорт от того, что ему плохо.

Алена настолько привыкает подавлять собственные эмоции ради сохранения контакта, что это приводит к нечто похожему на алекситимию: человек искренне перестает распознавать свои чувства. Собственная боль словно анестезируется, уступая место тревожному сканированию состояния партнера и желанию срочно стабилизировать его эмоции.

– Попробуем вернуться к вашим отношениям с Артёмом?

– После того момента с врачом все пошло наперекосяк. Да, у нас и до этого бывали ссоры, но вполне решаемые, в целом он шел на контакт. А вот после того рассказа про гинеколога у меня почему-то появилась постоянная тревога и навязчивые мысли, что он может мне изменять. Мне самой ужасно стыдно, я стараюсь держать это в себе и никак не проявлять, чтобы не обидеть его. Получается не всегда. Порой спрошу что-то в духе: «Почему сегодня не приехал на обед?» А он опять злится и уходит.

– Чего бы вам хотелось добиться в этом вопросе?

– Не тревожиться. По возможности перестать ревновать. Или хотя бы научиться справляться с этой ревностью, не выливая ее на него.

– Я правильно понял, что вы бы хотели оставить свои чувства при себе и справиться в одиночку?

Запрос Алёны звучит как классическое патологическое требование к себе: «сделайте так, чтобы я стала еще более удобной». Она рассматривает свою тревогу не как важный и сигнальный механизм, требующий совместного обсуждения и прояснения внутри пары, а как личный дефект. Страх утраты толкает ее к знакомой стратегии: изолировать свои сложные переживания, справляться с ними в одиночку и стать безупречной, чтобы предотвратить отвержение.

– В целом, да. Думаю, это звучит точно.

– Алёна, боюсь форсировать события, но позвольте мне высказать одно предположение? Оно достаточно смелое, даже резкое. Если вы сегодня к нему не готовы, оставим это на потом.

– Нет, я хочу сейчас. Говорите. Я ведь за этим и пришла, чтобы вы прямо и не тая «вправили мне мозги».

– А вам не кажется проблемой само это стремление – «вправить себе мозги»?

Алёна удивленно подняла брови и слегка подалась назад:

– А что в нем такого?

– Может ли у вас быть проблема с ревностью? Вполне возможно. Всякое случается. Вот только решать ее вам придется вместе, сообща. Любая трудность одного из участников