Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

Я позвонил другу-коллеге, который поддержал меня лучше всех прочих супервизоров:

– Саш, надо драться. Представь, какая получится история: «Психолог избил абьюзера своей клиентки». Просто песня! Я бы пошел к тебе на прием после такого заголовка.

– Или наоборот: абьюзер клиентки убил ее психолога.

– Ну, если он тебя убьет, ты уже не сможешь об этом пожалеть.

– Я тебя понял. Надеюсь, со своими клиентами ты не проводишь такие «терапевтические интервенции».

– Нет, ты что! Они мне платят, а ты так, нахлебник.

Ситуация была, мягко говоря, тревожной, но настоящий страх у меня вызывала только одна мысль: что там с Алёной? Оставалось лишь ждать и надеяться, что меня убьют позже, чем она выйдет на связь.

И вот, после звонка подруги, странных угроз из ниоткуда и моих периодических мыслей «интересно, как там Алёна», от нее наконец пришло сообщение.

Текст был сухим и предельно конкретным: «Я могу в такую-то дату. Если вы тоже можете, дайте знать, я вышлю оплату и приду».

Обещание было сдержано: оплата пришла в ту же минуту, и в назначенное время Алёна сидела у меня в кабинете.

Внешне все было почти так же, как и полгода назад, за одним пугающим исключением: полностью исчезла жестикуляция Алены. С нашей первой встречи мне особенно запомнилось, как живо моя подопечная рисовала руками образы в воздухе. Например, рассказывая: «он сказал так», она обязательно указывала кистью ритм фразы, словно выписывая цитату в воздухе.

Но сегодня ее руки были намертво прижаты к бедрам; они даже не лежали на подлокотниках кресла. Периодически я слышал глухой звук: она ритмично скребла ногтем по обивке. Алёна почти ничего не говорила, лишь обронила: «Вы ведь и так все знаете. Юля вам тогда по телефону описала ситуацию».

У меня возникло гнетущее ощущение, будто я наставил на нее пистолет и скомандовал: «Только попробуй дернуться, рассказывай все детали». Очевидно, за последние пару месяцев Алёна пережила настоящий ад. И если даже до меня, постороннего человека, долетели брызги ярости ее благоверного в виде одного сообщения, страшно представить, какая лавина словесного и физического насилия обрушивалась на нее саму.

Разговор не клеился. Общее напряжение в кабинете становилось осязаемым. В памяти всплыли наставления моего супервизора: «Александр, не перескакивайте к следующему вопросу, пока не получили ответ на предыдущий. Это не помогает клиенту раскрыться, а только усиливает давление. Человек может решить, что он просто „не справляется“ с вашей психотерапией, и сбежит еще до того, как вы начнете работу».

Я старался выдерживать паузы, давая ей время и пространство собраться с мыслями, но тишина давила на нее еще сильнее. Это было безошибочно слышно по нарастающему скрежету ногтей по ткани кресла.

– Алёна, я вижу, как непросто вам сейчас даются эти разговоры. Позвольте, мы их пока оставим. Все вопросы касательно минувших событий мы отложим на потом. Давайте поговорим немного о другом. Вернее, сделаем.

– Что сделаем? – она слегка вздрогнула.

– Я заметил, что вы периодически поддеваете ногтем ткань кресла, – было видно, как она мгновенно напряглась, ожидая критики. – Я не стану спрашивать, в какие именно моменты это происходит и какие чувства за этим стоят. Я задам другой, странный вопрос. Если бы вы могли физически усилить это действие – вот это самое желание, которое сейчас возникает в руках, – дать ему мощь и позволить раскрыться. Как бы оно выглядело?

Было заметно, что мой вопрос показался ей крайне странным, но при этом пробудил искреннее любопытство. Алёна медленно посмотрела на свои руки, сжала и разжала кулаки, перебрала пальцами и тихо произнесла:

– Я бы хотела вцепиться в подлокотники и изо всех сил оттолкнуться от них.

– Оттолкнуться. Продолжайте. Что потом?

– Выйти отсюда.

– Давайте так и сделаем.

– Что сделаем? – она растерянно моргала.

– Вцепимся руками в кресло. Встанем и выйдем отсюда. Из кабинета. Но прежде я хочу предупредить вас кое о чем. Если за его пределами мы случайно встретим кого-то из моих знакомых, я не смогу представить вас как «Алёна, моя клиентка». Мне придется проигнорировать правила светского этикета, так как любое представление будет нарушением конфиденциальности. Мне важно сказать это сейчас, чтобы потом мои действия не выглядели грубостью или пренебрежением.

– Ладно, я поняла.

– А сейчас – вцепитесь в кресло и сделайте задуманное.

Алёна крепко схватилась за сиденье и резко встала. Я предложил не останавливаться и идти дальше. Мы вышли из кабинета, и уже в прихожей я обратил внимание на одну пугающую деталь. На нашей первой встрече Алёна совершенно спокойно позволила мне помочь ей снять пальто и повесить его на плечики. Сегодня же, когда мы собирались выходить, она инстинктивно пятилась. Когда мои руки с ее курткой приблизились, ее тело рефлекторно отклонилось назад, плечи сжались. Она выглядела так, словно в моих руках была не верхняя одежда, а раскаленный металл, и ей нужно было вести себя предельно осторожно, чтобы не обжечься.

Мы вышли из здания и направились в сторону улицы.

– Я бы хотела прогуляться. Мы можем просто пройтись?

– Вам будет комфортнее, если эта прогулка пройдет в тишине, или я могу задавать вопросы?

– Будет лучше пройтись в тишине. Просто идите рядом. И когда наше время будет подходить к концу, пожалуйста, скажите мне об этом за пару минут до границы сессии.

– Договорились.

Оказалось, гулять с клиентом по парку намного сложнее, чем вести прицельный расспрос в кабинете. Все дело в тотальной неопределенности. Да, мы оговорили «сеттинг» нашего променада, но для меня оставалась совершенно неясной его перспектива. Очевидно было лишь одно: говорить она сейчас не может. Пытать ее вопросами о мыслях и чувствах было не просто бесполезно, но и травматично. В подобных тупиках психотерапия рекомендует заходить через телесность. Однако спрашивать об ощущениях напрямую означало бы устроить новый допрос с пристрастием: «Скажите, а как это чувство сейчас отзывается у вас в теле? Я вижу, вы трогаете себя за шею». Любая подобная интервенция воспринималась бы Алёной как грубое вторжение туда, куда она не была готова пускать гостей. Какая-то часть ее психики после пережитого ужаса была настолько напугана, что выставила глухую охрану перед дверью.

Как вы уже знаете это состояние называется – режим «Отстраненного защитника». Это мощный механизм, при котором человек максимально дистанцируется от собственных чувств и переживаний, потому что прямо сейчас эти эмоции слишком интенсивны и недоступны для безопасной обработки.