Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

«Я был готов сдаться и признать, что сделал что-то неверно», – сетовал я на супервизии.

– Александр, вы когда к врачу приходите, вы ведь не срываете с себя одежду прямо у двери, чтобы голышом бежать к кушетке? – осадила меня супервизор.

– Смотря насколько страшны догадки о заболевании, но в целом нет.

– Ну так а чего вы ждете? Что клиент вот так сразу возьмет и всё вам выложит? Это было бы слишком просто. Дайте человеку время привыкнуть к вам. Присмотреться. Может, он вообще не захочет вам ничего доверять. У нее есть на это полное право. Тот факт, что клиент пришел к вам в терапию, не означает, что вы с ним скрепили кровью клятву обязательно дойти до конца. Имейте терпение.

Я его имел, это терпение. Понимайте эту грамматическую конструкцию как пожелаете, насколько позволит вам бессовестность и полет фантазии.

Так прошли четыре встречи. Последние две мы начинали сразу в парке. За эти четыре часа, разбросанные по месяцу, мне довелось пережить широчайший спектр эмоций. Был жгучий стыд из-за того, что я беру полноценную оплату за обычную прогулку. Какой-то недоэскорт, перепсихолог. Я жестоко ругал себя за то, что в отчаянной попытке помочь клиентке, возможно, заигрался и вышел за рамки необходимого. Но сложнее всего было выдерживать глухую неизвестность: чем и когда закончатся эти парковые психо-прогулки?

На пятую встречу Алёна неожиданно предложила присесть на скамейку. «Я давно ее присмотрела. Она очень уютно расположена», – сообщила она.

– После той первой встречи я чувствовала себя ужасно странно. Как будто вы хотели мне сказать, что я круглая дура и даже не смогла разобраться в собственной проблеме, с которой к вам пришла. Но спустя какое-то время стали происходить странные вещи.

Артём стал постоянно запираться в ванной и сидеть там часами. Раньше он никогда не купался так подолгу. Меня это начало тревожить. Естественно, я думала, что он с кем-то переписывается. Иногда я не выдерживала напряжения и пыталась максимально осторожно спросить, чем же он там занят. На что Тёма буквально взрывался. Он кричал, что я не способна дать ему ни миллиметра личного пространства, что ему уже приходится прятаться от меня под замком, но я и там его настигла.

Мне стало стыдно. Но где-то внутри звучал голос. Вы не подумайте, это метафора – у меня нет галлюцинаций. И вот этот внутренний голос говорил: «Алёна, ну и что?». А потом другой голос: «Зачем он грубит? Он же мог просто сказать что-то вроде: „Я просто хочу спокойно полежать в воде, не переживай“?». Этот конфликт заставлял меня чувствовать себя неадекватной при любом раскладе. Если я требую объяснений за эти часовые засады в ванной – я истеричная и ревнивая дура. Если я замалчиваю свою тревогу, этот голос начинает атаковать меня, заявляя, что я снова дура, но теперь уже потому, что терплю и молчу.

– Мне невыносимо хотелось плакать, – продолжила Алёна. – Но так, чтобы Тёма не видел. Ему было тяжело переносить женские слезы. Он рассказывал, что его мама постоянно плакала – он помнит ее только такой. И он говорил, что категорически не хочет, чтобы теперь уже в его собственной семье поселилась эта вечная скорбь.

Она замолчала, глядя перед собой, и затем тихо добавила:

– Давайте пройдемся. Мне хочется пройтись.

На этом рассказ оборвался. Это было вдвойне странно: все интонации и логика повествования явно указывали на то, что за этой завязкой последует развитие сюжета. Я был уверен, что за предложением «пройтись» Алёна продолжит свою мысль. Но дальше мы шли в полной тишине. Зачем я дал обещание не задавать вопросов?

Следующие четыре встречи прошли в таком же безмолвии. Я уже начал всерьез задумываться: а не привиделся ли мне вообще тот рассказ на скамейке? Может, мой мозг, которому стало невыносимо блуждать в тишине прогулки, начал сам подбрасывать мне образы? Может, это был просто сон контрпереноса?

– У вас очень красивые браслеты. Откуда они? – внезапно нарушила тишину Алёна на десятой, кажется, встрече.

– Оба из одного и того же места, из монастыря на Кипре, но попали ко мне разными путями. Один привезла сестра, второй я купил там сам.

– Вы верующий?

– Не могу ответить.

– Моя бабушка была очень верующей женщиной. Меня отвозили к ней на все лето. Она была мачехой моей мамы. Маму удочерили. Ну, как удочерили… Моя бабушка была близкой подругой биологической матери моей мамы. И когда та умерла, бабушка просто забрала ее к себе и воспитывала. Меня бабушка тоже воспитывала.

– Какой вы ее помните? – сорвался я на вопрос.

– Никакой.

– Что вы имеете в виду?

– Вы смотрели фильм Ларса фон Триера «Дом, который построил Джек»? Помните глаза Джека в той сцене, когда он пригласил девушку с ее детьми на пикник? Вот такой она и была. Абсолютно пустой.

Она заранее говорила маме, что у нее дома есть для меня все необходимые вещи, чтобы мама не везла лишнего багажа. Но как только меня оставляли с ней наедине, она отбирала всю мою одежду, выдавая взамен лишь огромные шорты, которые на самом деле были ее старыми штанами, затянутыми на поясе шнурком, и растянутую майку. Да и майка не всегда была майкой – иногда это были какие-то лохмотья. Она заставляла меня чистить загоны у свиней, а если я хоть на минуту запаздывала со сроком сдачи этого фронта работ, то следовало наказание.

Она привязывала меня за ноги к забору в жару, чтобы я мучилась от пекла. Мне было так страшно, я рыдала и умоляла ее отвязать. Непонятно, что страшнее – сидеть на горячем песке, прислонившись к раскаленному от солнца шиферу, или не знать, когда она отвяжет. К приезду родителей у меня были ожоги по всему телу. Чтобы стало хоть немного легче, я придумала тактику: разгребала руками песок, чтобы добраться до прохладной земли снизу, ложилась на спину и подгибала ноги. Тогда спине, шее и голове было прохладнее, а обгорали только ноги. Но если бабушка приходила и видела мои попытки спастись от наказания, она порола меня именно по ожогам.

Дальше снова молчание. И новые детали.

– Если у меня были плохо причесаны волосы… А она ведь не давала мне ни расчески, ни гребня. Не давала их даже