Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

их психолог отказался от них каким-то неприглядным, окольным путем? Резко поднял цену «до недосягаемого уровня», сообщил, что больше не может записывать «по техническим причинам», или вовсе просто пропал с радаров. Клиент это видит.

И так же, как клиент имеет полное право на любом этапе психотерапии завершить работу – без объяснения причин, – зеркальный принцип действует и для терапевта. В какой-то момент вы можете ясно осознать, что не готовы идти дальше, и у вас должна быть не только формальная, но и внутренняя возможность сказать себе: «Я могу отказаться». Представьте ужас ситуации, в которой вы входите в работу с клиентом, будучи уверены, что «не имеете права» прервать этот процесс ни при каких обстоятельствах. Всякое бывает: терапия может затянуться, запрос – радикально измениться, клиент – оказаться совсем не тем, за кого себя выдает.

Последнее звучит маловероятно, но у меня действительно была клиентка, которая оказалась коллегой «под прикрытием». На одной из сессий она призналась, что пришла ко мне не чтоб проходить личную терапию, а фактически за супервизией, решив «играть» клиентку. Поскольку супервизию я тогда не вел и не имел соответствующей квалификации, она нашла способ «обойти систему». В какой-то момент она проговорилась, все рассказала и добавила: «Ну, давайте продолжим, ведь было же хорошо, я много для себя взяла».

Значит ли это, что я обязан набраться терпения и продолжать, рассматривая ее признание как особую форму запроса? Возможно, можно было бы пойти этим путем и исследовать, не пытается ли она таким окольным способом поговорить о чем-то действительно болезненном. Но я принял другое решение – максимально уважительно и прямо сообщить о прекращении нашей работы.

Никто из нас не «терапевт до гробовой доски». Мы и так максимально не защищены перед законом. Если кто-то из наших клиентов выйдет в публичное пространство и начнет нас поливать грязью, клеветать, жаловаться и приписывать нам то, чего не было, мы не имеем права дать такой же публичный, развернутый ответ. Лишь в судебном порядке, только подав иск и уже в зале суда, во время прений, мы сможем по запросу соответствующих органов раскрывать детали и разъяснять ситуацию. Поэтому нам необходмо защищать самих себя хотя бы в том пункте, где у нас действительно остается выбор: с кем работать, а с кем – нет.

К сожалению, в институте нас тщательно учили азам семейного законодательства и азам защиты себя как гражданина. Но защите прав самого психолога не учили вообще. Такого курса катастрофически не хватает. Существующие законодательные инициативы и профессиональные стандарты почти полностью ориентированы на защиту клиента, а не специалиста. И пока эта асимметрия сохраняется, ответственность за собственные границы и безопасность неизбежно ложится на плечи самого терапевта.

– Алёна, я должен признаться, что жду момента, когда смогу задать вам один важный вопрос или хотя бы выразить те переживания, которые у меня поднимаются за вас после вашего рассказа о детстве с бабушкой.

– Давайте в следующий раз останемся в кабинете, – откликнулась она. – Только можно я попрошу вас об одном? Когда мне станет совсем тяжело, вы сможете остановиться? Так можно?

С одной стороны, подобная договоренность потенциально могла бы подкреплять ее избегание. Алёна действительно рисковала каждый раз останавливаться на пороге сложных переживаний, усиливая свой страх перед ними и внутреннее убеждение: «Я никогда не смогу с этим справиться». С другой стороны, честно признаюсь, в тот момент мне было глубоко все равно на поведенческие трактовки ее реакции. Гораздо важнее казалось создать настолько безопасное пространство, насколько это вообще возможно для дальнейшего рассказа.

– Да, конечно, – ответил я. – В любой момент парк по-прежнему будет существовать. Мы всегда сможем к нему вернуться.

Она улыбнулась. На этом наши многочасовые походы «за доверием» можно было считать завершенными.

– Он почему-то никогда меня не защищал, – начала она на одной из следующих встреч. – Мы могли быть в общей компании, другие парни меня поддевали, называли «порно-стар». У меня была любимая кофта, на спине у нее была большая звезда. Они сначала зацепились за эту звезду, кто-то пошутил, что я «супер-стар», а потом это все постепенно превратилось вот в это – «порно-стар».

Она усмехнулась безрадостно и продолжила:

– А если шутили над девушками других парней, их мужчины вставали на защиту сразу. Мой же только орал на меня, что я «не умею общаться с его пацанами». И вообще не знаю, как следует обращаться с мужчиной.

– У вас осталась эта кофта? – спросил я.

– Да. Я надеваю ее дома, когда хочется попеть.

– Вы бы хотели когда-нибудь надеть ее вне дома? Например, на прогулку с подругой?

– Да, но мне кажется, что тогда все будут смотреть на меня как на дуру. Кофта ведь правда немного детская.

– Но она вам нравится. Какая разница, насколько она «детская»?

– Не знаю. Не знаю, что ответить.

– Что было дальше с этим молодым человеком? – мягко сменил я фокус.

– Мы были в другой компании, большой. И он сорвался на меня из-за того, что я попыталась его успокоить, а он только сильнее кричал, чтобы я не смела его успокаивать, а просто молчала и слушала.

– Вы могли бы объяснить для меня, что именно значит фраза «он сорвался на меня из-за того, что я пыталась его успокоить»?

– Если я его злила, то лучше было просто промолчать. Тогда он быстрее остывал.

– Получается, при таком положении дел вам в любом случае будет плохо?

– Ну, нет. Если он успокоится, то мне будет хорошо.

– Алёна, простите за занудство снова, но вы действительно считаете себя саму причиной его жестокого отношения к вам или что вы могли как-то контролировать его реакции?

– Нет… Я не знаю, как это объяснить.

– Попробуйте взять небольшую паузу, чтобы обдумать мысль. Постарайтесь сказать так, как вы это чувствуете сами, а не так, как это «должно звучать правильно и красиво».

Алёна долго молчала. Но дело было в том, что у насилия нет причины. И прямо сейчас ей приходилось эту причину буквально изобретать, чтобы сохранить иллюзию контроля: «если я пойму, за что, значит, могу это предотвратить». Нередко люди, которые обвиняют жертву в совершенном над ней насилии, делают именно это – поддерживают эллюцию контроля. Они думают примерно так: «Если кого-то изнасиловали, то, наверное, он был плохим человеком. Но я же хороший человек, со мной такого не случится».

– Я не могу сказать…