Без пяти минут психолог. О чем молчит терапевт, слушая ваши истории - Александр Затона

– Что подтолкнуло вас сейчас извиниться?

– Ну… у меня не получается ответить.

– Такое бывает. Иногда мы действительно не можем сразу найти ответ на сложный вопрос. Но мне важно понять: за что именно вы сейчас извиняетесь?

– Я какая-то дура. Обычный вопрос, а я не могу найти на него ответ.

– А что, если на этот вопрос нет ответа?

– Как это – нет?

– Так, что не существует такой причины, по которой к вам можно относиться так, как он относился.

– Но я же не рассказала, что я до этого сделала. Откуда вы знаете?

– Что вы сделали до этого?

– Я не помню.

– Мы можем вернуться к любому другому эпизоду, где вы более ясно помните, чем именно, как вам кажется, вы «спровоцировали» такое отношение к себе. Я не случайно беру это слово в кавычки. Но мы не найдем причину.

– Мне сложно вспомнить… Но почему он так себя вёл?

– Потому что он мог, вел себя, мягко говоря, как животное.

В случае анализа какого-то отношения к вам вполне достаточно объяснения «потому что мог(ла)». Почему к вам отнеслись по-доброму? Потому что ценностные ориентации человека расположены в части гуманизма. Он следует этим ценностям. Он может и следует. Точка. Почему с вами обошлись жестоко? Потому что могли и не искали другого способа.

Если вам кажется, что «человек просто не знал, что можно по-другому», то почему в случае выхода инцидента в публичное или правовое поле, нападающий защищается или скрывает факт насилия? Потому что знает: поступил плохо. Если бы это было для него самого нормальным, то не было бы лжи и попытки скрыть такое отношение к жертве. Зло всегда знает, что оно зло! Потому и скрывается. Представьте, вас обвинили бы в том, что вы готовили любимому человеку завтрак. Поскольку для вас это обычное дело и норма, вы бы удивились, сказав: «Да, я сделал(а) так. А что такого собственно?» Вы бы не стали скрывать факт завтрака в постель как нечто постыдное.

Тоже самое касается жестокости родителей. Наверняка многие из нас помнят, как мама или папа могли кричать (орать) на нас, а как только кто-то звонил в дверь или по телефону, или приходила подружка, то тон тут же менялся. Мгновенно. Родитель понимал, что совершает нечто неподобающее и старался скрыть это от окружающих. Если уж и решаться разбираться в своем отношении к родителям и выстраивать общение, то на признании фактов, а не мысли «Они просто не понимали, что делают». Понимали и делали. Потому скрывали от остальных, либо отрицают сейчас, когда вы взрослые.

– Вы же не можете так говорить. Как вы можете его так называть?

– Могу. Когда кто-то ведет себя как животное, для этого есть вполне конкретные слова.

– Но ведь у него могла быть тяжёлая судьба. Жизнь вообще людей ломает.

– Вы правы. Я не отрицаю, что он тоже может нуждаться в сочувствии и помощи, если когда-нибудь дойдет до психолога. Ему, несомненно, будут нужны принятие и теплое отношение. Но это ни на миллиметр не отменяет того факта, что по отношению к вам он вёл себя ужасно и совершенно не контролировал своё поведение. Не знаю даже, пытался ли. Вещи должны называться своими именами. Насилие должно называться насилием.

– Тогда и я дура, раз вообще с таким человеком связалась!

Я в очередной раз поторопился. Не выяснив, как именно Алёна относится к себе в ситуациях, когда, по её ощущениям, она совершает ошибку, я слишком рано перешёл к прямому называнию этой «ошибки». По сути я сказал: вы заблуждаетесь, считая, что провоцировали его, – это он вёл себя как зверь. Но этот факт лишь активировал её внутреннего критика и развернул всю атаку обратно на неё саму. В тот момент лучшее, что мне пришло на ум, это постараться перевести злость на меня. Попробовать подтолкнуть ее к выражению злости на кого-то другого, к новому опыту.

– Как вы думаете, к чему в целом движется наше обсуждение?

– Видимо, к тому, что я дура.

– Наверное, ужасно ходить к терапевту, который приводит вас к такому выводу. Меня бы такой терапевт, честно говоря, злил.

Алёна тут же закрылась. Она не знала, что ответить на мой комментарий, потому что вслед за внутренним критиком мгновенно включилась другая часть – та, что отвечает за отстранение и эмоциональное онемение – защитник.

Оставшуюся часть сессии мы провели в тишине. Несколько следующих встреч прошли примерно так же. «Надо же быть таким болваном, чтобы так торопить процесс?» – думалось мне с завидной регулярностью.

– Да, вы меня разозлили, – сказала она наконец. – Вы разозлили меня своими вопросами. Вы буквально толкали меня к тому, чтобы я признала: он – плохой человек. Но вы же тоже не божий одуванчик, правда?

– Определённо не божий.

– Вас тогда тоже можно назвать животным?

– Если я ударю женщину, я искренне настаиваю на том, чтобы кто-нибудь так меня и назвал.

– Вам бы было приятно это слышать?

– Нет. Но в некоторых ситуациях вообще не имеет значения, что приятно мне, если моё «приятно» завязано на унижении другого человека и причинении ему вреда. В таком случае мне придётся столкнуться с собственным дискомфортом и что-то сделать с этой частью себя, разобраться с ней.

– Как? Бить вас в ответ?

– Один из ключевых способов, которыми формируется наша психика, – это обратная связь со стороны окружающих. Я бы даже сказал, это главный механизм. Если в разговоре с близким человеком я вдруг скажу что-то обидное – не из злого умысла, не ради манипуляции, а просто «ляпну» – для меня будет лучше, если он скажет об этом прямо. Например: «Саша, ты перегибаешь. Не надо так со мной, я не готов к такому тону». Сначала это может возмутить. Но по сути человек в этот момент говорит: «Ты мне дорог. Я хочу продолжать с тобой общаться, но вот это твоё поведение угрожает нашему контакту. Давай попробуем с этим что-то сделать?»

Ребёнок, который привыкает к тому, что мама делает за него буквально всё, однажды попадает в школу или на спортивную секцию, где обратной связи становится гораздо больше. И очень быстро он может столкнуться с болезненным, но важным открытием: так, как ко мне относятся дома, здесь ко мне относиться не будут, есть граница, рамка.

– То есть надо, чтобы его