Я (не) верю себе. Как перестать быть заложником прошлого и смело идти по жизни - Екатерина Хломова

из всего многообразия лишь две базовые потребности: в привязанности и в автономности, или, другими словами, принадлежности и самостоятельности. От уровня того, насколько наши родители смогли удовлетворить две основные потребности, зависит то, будем ли мы владеть этими навыками.

Привязанность в будущем станет основой способности доверять и строить отношения. Автономность – это базис умения чувствовать себя независимым, ставить цели и добиваться желаемого. У большинства людей происходит перекос либо в чрезмерную зависимость от других, либо в чрезмерную потребность в изоляции.

Ребенок, чьи потребности не удовлетворяются взрослыми, к сожалению, бессилен изменить это. И тут нет его вины, это печаль и большое горе. Такое детство и формирует виктимное мышление – «Я бессилен изменить свою жизнь», «Я – жертва обстоятельств». И это правильные умозаключения для ребенка – малыш действительно беспомощен: он не может уйти и выбрать других родителей.

Самое грустное то, что эти идеи приходят к нему в самом чувствительном возрасте, когда мозг конструирует картину реальности. Годы идут, обстоятельства меняются, а сформированная в раннем возрасте идея о собственной беспомощности, некогда прочерченная в нейросетях ребенка, так и остается. И уже взрослый человек, которому на самом деле под силу изменить все, что угодно, продолжает ощущать себя Жертвой.

Конечно, травмировало нас не только раннее детство, но и те события, которые мы вполне можем помнить, например буллинг в школе, оскорбления бабушки, критика и обесценивание старшего брата, травля со стороны учителя.

Становясь взрослым, человек с комплексной травмой осуждает и себя, и других – «смакует» сначала косяки окружающих, а затем и свои. Ему кажется, что его стандарты объективно верные и другие люди должны им соответствовать. Поэтому любой промах близкого человека становится буквально смертным грехом. Карен Хорни, величайший психоаналитик, описывала это как качели между Грандиозным Я и Презираемым Я.

Боль детских травм не проходит сама по себе, ее не лечит время, вопреки распространенной поговорке, она определяет нас и долго держит в своих цепких лапах. Именно травма толкает нас в объятия токсичных людей, заставляет воспроизводить модели поведения, которые бы мы хотели видеть только в кошмарных снах, гноится в уголках раненой души или нависает над нами пугающей тишиной. И самое ужасное, что это страдание трудно победить, потому что оно неочевидно.

Жертва не может противостоять своему прошлому, подсознание прячет его слишком глубоко. Моя книга посвящена тому, чтобы излечить эти раны, с уважением и любовью отнестись к себе, хотя бы за то, сколько лет мы прожили в этой невидимой битве. Признав боль прошлого, мы проложим путь к будущему, в котором уже не будет цепей, сковывающих наше сердце сегодня.

кПТСР

Традиционное ПТСР возникает после острой травмы. Те же, кто страдает кПТСР (комплексное посттравматическое стрессовое расстройство), жили в неблагоприятных обстоятельствах годами. Это последствие не какого‐то отдельно взятого события (аварии или военных действий), а скорее воспитания, которое оказалось не подходящим для данного конкретного ребенка, оно его травмировало.

кПТСР характерно для тех, чьими обидчиками были именно родители, которые предали доверие сына или дочки – запугивали их, ругали, наказывали. А дети были слишком маленькими, чтобы протестовать или хотя бы осознавать, что происходит. Не зря говорят: «Когда вы критикуете ребенка, он не перестает любить вас. Он перестает любить себя».

Малыш, который чувствует себя ненужным родителям, развивает ощущение выученной беспомощности, о которой мы поговорим ниже. Для возникновения кПТСР более чем достаточно просто игнорировать ребенка. кПТСР появляется, если нет взрослого, к которому можно обратиться за утешением и поддержкой. Малыш ощущает это как смерть.

Такой родитель оставляет кроху наедине с его неконтролируемым страхом и стыдом. Эти негативные эмоции со временем перерастают в мощнейшую фигуру Внутреннего критика, который «перекладывает ответственность» за родительское отвержение на самого ребенка: «Это ты такой ужасный, поэтому ты им не нравишься».

При этом в своей практике я повидала немало примеров того, как травмировало детей воспитание вполне адекватных, заботливых, благополучных родителей. Просто они так и не смогли «синхронизироваться» с потребностями ребенка, потому что были слишком разными. Наша задача – не найти виновных, а помочь человеку преодолеть последствия кПТСР.

В кПТСР крайне опасным является то, что продуцирующее его эмоциональное насилие, как правило, остается незамеченным: «Ну и что, у других пьют, бьют…» Детям очень важно верить, что родители их любят и заботятся, поэтому они будут до последнего отрицать, что что‐то было не так. Отрицание травмы закрывает для нас возможности исцеления – если все было ОК, то вроде и работать не над чем. Невозможно выйти из роли жертвы, не осознав, что страх, стыд, депрессия – это затяжные последствия травмирующего детства.

У такого ребенка не формируется здоровое Эго, которое помогло бы ему позаботиться о себе и защитить свои интересы. Без внутренней опоры человек лишается возможности принимать зрелые решения. Его выборы впредь будут основываться на страхе или ожидании отвержения.

кПТСР блокирует возможность проявления здорового гнева. Когда мы возвращаем себе право злиться, то вдруг начинаем отчетливо видеть, какими беззащитными крохами мы были и насколько не заслуживали жестокого обращения. Это позволяет бросить вызов Внутреннему критику.

Нейробиология кПТСР

На уровне нейробиологии воспоминания, связанные с травмой, запускают привычные стратегии выживания, усвоенные в детском возрасте. То есть в любой стрессовой ситуации такой человек проваливается в роль ребенка, и его сознанием начинает управлять субличность, которая уверена, что ему лет 5–8, а мир жесток и несправедлив. Поэтому он переоценивает угрозы и неправильно считывает внешнюю реальность.

Разные типы травмы влияют на разные участки мозга: физическое насилие вызывает изменения в префронтальной коре и островковой доле, эмоциональное – в правой лобной доле, миндалевидном теле и гиппокампе, что нарушает регуляцию эмоций. Марк С. Блумберг – американский профессор, нейробиолог, исследователь и автор, специализирующийся в области поведенческой неврологии, предположил, что у девочек травмирующий опыт приводит к риску эмоциональных расстройств, у мальчиков – к расстройству контроля.

У травмированного человека повышена активность ствола головного мозга – в этой области расположены системы стрессовой реакции, и это гипервозбуждение приводит к страху, тревожности, ярости и импульсивности. Миндалевидное тело (амигдала) отвечает за эмоциональное содержание воспоминаний, восприятие угрозы и реакции Бей-Беги-Замри, но у человека с ранней детской травмой оно всегда в режиме боевой готовности. Будучи в постоянном контакте с гиппокампом, который в ответе за память, оно оживляет события из прошлого, и кажется, что опасность не там и тогда, а здесь и сейчас.

Префронтальная кора, которая должна регулировать эмоции и подавать сигнал, что мы в безопасности, у травматика не работает должным образом. Именно поэтому каждая новая ситуация ложно