Любовь как архетип. Глубинный взгляд на отношения - Наталия Александровна Павловская

история), что он – из интеллигентной семьи, что его отец – полиглот, преподаватель в институте на родине, что он сам защитил диплом по редкой специальности. К сожалению, в его стране эти профессии не давали никакого дохода, поэтому, чтобы поддержать семью, он выезжал на заработки, а параллельно отправлял документы на получение стипендии для соискания докторской степени в европейском университете. Альбина слушала рассказы о его увлечениях, о его профессии, к которой он все еще надеялся вернуться, о его зрелых интересных планах и впервые видела не только сексуально активного красавчика, но и эрудированного, умного мужчину. Одновременно она понимала, что и сама не раскрывалась перед ним, что он воспринимал ее как избалованную сладострастную богачку, которая лишь веселится. Что ж, веселился и он до поры до времени.

Такое отрезвление и прозрение привело Альбину в отчаяние. Возможно, она действительно пропустила встречу с большой трансформирующей любовью.

Пациент Кирилл обратился сначала за поддерживающей терапией: ему диагностировали редкое аутоиммунное заболевание, и требовалось много мужества и сил, чтобы преодолевать болезнь и выстраивать жизнь по-новому, с ее учетом. Одновременно в компании он знакомится с женщиной, с которой возникает взаимное притяжение, понимание, интерес. Но Кирилл из-за своего диагноза поставил на себе крест, он волевым образом решил, что не имеет права нагружать человека, которого любит, своей болезнью. При этом, надо сказать, процесс его лечения двигался довольно успешно и перспективно. Он сумел вовремя найти подходящих врачей с подходящими протоколами лечения, и, хотя это забирало много денег и много сил, результаты и улучшения были.

Но Кирилл стал вести себя с женщиной холодно, отвергающе. Он любил ее, уважал и не сомневался, что, узнай она о его борьбе с болезнью, конечно, поддержала бы, не оставила его. Поэтому он решил оставить ее, чтобы она не шла на жертвы. Тщетно я пыталась объяснить, что со стороны женщины это не обязательно было бы мазохистической жертвой, что у многих из нас достаточно ресурсов для поддержки близких и любимых, что это может быть ценным и естественным для души другого человека. Кирилл был непреклонен. Через какое-то время он узнал, что эта женщина уехала в путешествие с их общим другом. Он сообщил об этом со скорбным торжеством: «Вот, я так и знал, ну так даже лучше!» Что «так и знал», было непонятно, ведь он сам отказался от общения с ней, да и не было никаких свидетельств, что она поехала в путешествие с другом, потому что у них роман. Но Кирилл страдал и одновременно упивался своей потерей, клялся себе, что он будет любить эту женщину всю жизнь, но ему от нее ничего не нужно.

То есть, если в истории Альбины эрос вожделения одержал верх над чувствами, то в истории Кирилла чувства одержали верх над эросом, и его душа, его Психея, скиталась теперь неприкаянная, понятия не имея, где ее Эрос. Такой раскол между Эросом и Психеей в нашем внутреннем мире – одна из причин невозможных, несчастливых любовей. Такие истории несчастливой любви приходят в нашу жизнь, чтобы призвать наладить баланс между эротическим и психическим в самих себе, в этом их глубинная долгосрочная польза для нашего развития.

Конечно, трудно найти человека, который добровольно хотел бы пережить несчастливую любовь, любовь с трудностями. Но вот, например, автор архетипического подхода в психологии Джеймс Хиллман в своей книге «Миф анализа» радикально заявляет, что «необходим иной, нестандартный взгляд на женщин, которые оставляют своих детей ради любимого человека; на женщин, влюбляющихся в юношей, подобно тому как мужчины влюбляются в красавиц; на невыносимые любовные треугольники и муки ревности, без которых они не обходятся… на разводы, которые становятся вынужденным путем для психического развития, когда не остается никаких иллюзий относительно присутствия эроса в отношениях между супругами; на браки, которые не следует расторгать, пожалуй, единственно ради психического страдания, которое в таком случае, возможно, констеллирует эрос каким-то новым способом»[47], на «невозможную» любовь – унизительную любовь без взаимности, на выбор в любви «неподходящего» лица (женатого мужчины или замужней женщины) или того, кто живет в далекой стране или смертельно болен. То есть все эти муки могут послужить для развития нашей зрелости, чувствительности, идентичности. История, бесперспективная во внешней реальности, может создать новые перспективы в нашей внутренней жизни. А иначе, добавляет Хиллман, «мы имеем лишь легкие, плейбойские спаривания… суть которых – власть над другим, а не любовь»[48].

Звучит интересно, а что делать практически? Это любимый и очень частый вопрос пациентов в кабинете психоаналитика: «Так, хорошо, понятно, а делать-то что?» Конечно, не стоит толкать себя на приключения и искусственно генерировать заведомо несчастливую влюбленность. Но уж если случается такое, что ваше сердце оживает чувствами к человеку, с которым по каким-то причинам не складывается понятная и приятная история отношений, следует помнить, что в таких историях речь не о победе или поражении, не о соревновании, не об оценке.

Уже упоминаемой жрице Диотиме в «Пире» Платона принадлежит идея, что любить – значит производить на свет прекрасное. Если с нами случается несчастливая любовь, наша задача проживать ее как есть, как кантовскую «вещь в себе», как дарованную нам ценность, как новую планету, которую можно исследовать, но не нужно эксплуатировать. И тогда из страдающего неудачника и разрушителя своей и, возможно, еще чьей-то жизни мы преображаемся в жрецов космогонической, то есть создающей новые миры любви.

Важно позволить себе такой возвышенный взгляд на то, что переживает наша душа, даже если для нашего внутреннего обвинителя или для людей со стороны это выглядит как банально плохая и ненужная история. Юнгианский аналитик Ян Бауэр в книге «Невозможная любовь» остроумно замечает, что если раньше такие истории любви называли трагическими, романтическими, роковыми, страстными, то теперь, благодаря все более рационалистическому подходу к человеку и распространению знаний о психологии (что в принципе хорошо, но имеет побочные эффекты), такие истории называют неврозом, зависимостью, проекцией, дисфункцией и прочими диагнозами, позволяющими их осудить. Но на самом деле это является лишь интеллектуальной защитой от реальности любви. «Некоторые любовные связи одновременно нежизнеспособны и незабываемы»[49], – пишет она.

Ян Бауэр предлагает еще одну интересную идею: для чего нам сейчас, в нашем технически развитом, притворяющемся рациональным мире, нужны все эти невозможные любовные истории. Как мы уже рассматривали здесь, в более ранних культурах существовали обязательные ритуалы перехода на другие этапы жизни, в другие ипостаси: мальчиков в мужчин, девочек в женщин. Большей частью эти ритуалы были пугающими, болезненными, оставляющими раны, а потом – шрамы. Вероятно, нечто подобное необходимо каждой психике для развития – кризисы через боль и преодоление. В современном мире, где таких официально практикуемых ритуалов почти не осталось, психика каждого человека ищет свой, индивидуальный вариант перехода. И вот эти несчастные любови, которые ранят, травмируют, мучат, становятся таким уникальным индивидуальным ритуалом.

Задачей древних ритуалов, как мы знаем из исследований антропологов и культурологов, была организация психологического опыта схождения в самые темные глубины – смерти, страха, отчаяния, для того чтобы, вернувшись оттуда в жизнь, опираться на свой опыт преодоления, знать жизнь объемно, во всех проявлениях: света и тени, рая и ада, боли и наслаждения. Опыт такого знания поможет удерживать баланс в жизни. Люди, переживающие несчастливую любовь, связанную с невзаимностью, потерей, предательством, говорят о ране, о неописуемой боли, которая убивает их. Это и есть тот самый ритуал, мистерия постижения жизни во всех ее аспектах. Такая любовь может стать действительно путешествием к смерти – к смерти своих старых установок, иллюзий, фантазий о себе и мире, к преображению сознания.

Одна моя пациентка, переживая несчастливую любовь с огромными страданиями, увидела сон. Ей привиделась женщина, похожая на мудрую жрицу, которая сказала: «Жизнь не похожа на кино». И пациентка осознала, что до этой любовной истории действительно жила будто бы в легкой романтической комедии, где все подчинено определенным законам жанра, предсказуемо, развлекательно, ненавязчиво, организовано по понятным правилам. Она смотрела на мир с иллюзией, что всегда знает, чем все закончится, кто каким типажом является и что должен делать в рамках отведенной ему/ей роли, с фантазией, что