Любовь как архетип. Глубинный взгляд на отношения - Наталия Александровна Павловская

Интересно, вот наступит зима, а потом снова весна, и снова лето, а они все так же будут обсуждать все на свете как добрые товарищи и коллеги? Потому что ни один из них так и не отважится открыто сказать то, что оба давно чувствуют? Потому что тогда каждому из них придется много чего менять в своей в общем-то замечательной жизни, которую каждый из них с большим трудом выстраивал, отвоевывая право на нее у окружающего мира, у других людей, которые видели жизнь с ним иначе. Потому что каждый из них боится быть отвергнутым, чувствуя, что другой – человек пугливый из-за накопленного багажа травм и ошибок. Потому что оба боятся не справиться с большой любовью в повседневной жизни. Да. С любовью. Слово названо.

Он откладывает траву, прикасается к ее руке. Обычно он так не делает: ох уж эти современные нормы – нельзя просто так взять и сделать то, что хочется, нужно сначала удостовериться, что это не будет нарушением границ, патернализмом, эмоциональным давлением и прочими неисчисляемыми сложностями, болезнями роста несчастного человечества, которое просто смятенно пытается понять, как это – любить с гарантией от боли и ошибок. Честный ответ – никак. Он берет ее за руки: семь бед – один ответ! Она вопросительно улыбнулась и чуть заметно, нежно погладила пальцами его руки. С внутренней стороны запястья очень чувствительная кожа, и это прикосновение отозвалось россыпью искристых ощущений.

– Я не хочу говорить про смерть! – решительно выдыхает он. – Нет никакой смерти! Я тебя люблю! И буду любить вечно! Вот так. И я хочу не просто любить, а быть с тобой, жить с тобой, по-настоящему.

И он прижимает ее к себе, чтобы уже никогда не отпустить.

– И я тебя люблю, мой драгоценный, родной! – шепчет она из самой глубины сердца, и он наклоняется не только чтобы слышать шепот, но и чтобы всей кожей ощущать дыхание ее голоса. Если и возможно сейчас умереть, то только от счастья, потому что все равно они теперь вместе навечно – и в этом мире, и в любых других мирах, если они существуют!

…

– Читал его? – спрашивает она, раскладывая лепестки и листочки.

– Кого? – Он спохватывается, морщится, уколов палец острым надломом ветки в очередном пучке травы, который связывает.

– Ну философа этого модного, Бён-Чхоль Хана? – Она все так же увлеченно продолжает свои размышления вслух, а он все так же делает живые, наполненные соками ветки сухими. – «Агония эроса»[50]. Это я к нашей теме любви и смерти вспомнила. Дашь еще одну доску для цветков? У меня уже здесь места нет.

Как андроид или как лунатик, он шагает к шкафу, в котором можно найти еще одну доску для еще одной партии засушенных цветов. В глазах защипало. Еще не хватало заплакать… «Любовь и смерть… Вот прямо сейчас я сам, кажется, убиваю любовь. Своими руками, которые не обнимают. Своим голосом, который молчит. Да-да, я как будто делаю аборт любви. Она уже жила, но я не даю ей выйти на свет. Вот что такое смерть любви. Когда люди не дают ей воплотиться в обычных реальных отношениях». Эта мысль оказалась такой простой и ясной. Но он не стал произносить ее вслух. Это слишком жестоко.

– Как интересно, у них такой сладковатый привкус. – Она пробует лепестки. – Как будто мертвые, но сладкие.

– Я вот сейчас подумал, что смерть как раз и должна быть сладковатой, как запах, как привкус разложения, – вдруг говорит он. – А любовь, настоящая любовь, – она соленая. Как пот, как живая кровь, как слезы. Что за любовь без слез!

– Да, что за любовь без слез…

Современный философ Бён-Чхоль Хан в книге «Агония эроса» высказывает идею, что в современном мире к смерти настоящей любви приводит слишком распространенное обманчивое предложение «как будто любви», назовем ее рыночной имитацией любви. Происходит пересмотр норм любовных отношений в сторону большего разнообразия и толерантности – развиваются социальные сети, приложения для знакомств, разнообразные виды досуга, основанные на сексуальности и предполагающие быстрые связи. Вместе с тем мы видим как будто даже навязывание необходимости любви со стороны медиа. Это создает перенапряжение, при котором в психике человека исчезает другой как личность, как реальный человек. А вместо этого мы перегружены образами псевдодругих, которые на самом деле являются только нашими собственными отражениями, лишь моделями того, что мы должны хотеть, какими мы должны быть.

А ведь эрос рождается из потребности в другом. Но если мир потребления, мир достижений, мир, настроенный на успех (в том числе на успех в любви), вокруг меня устроен так, что я все время сравниваю себя с тем, что мне предлагается, все время думаю, что я еще должен (должна) приобрести, улучшить, узнать, чтобы получить любовь, образы и модели которой тоже предлагаются мне извне в целях все той же концепции потребления, то у меня нет шансов увидеть реального другого человека. Весь окружающий мир превращается в рассыпавшиеся осколки разбитого зеркала, в котором я вижу лишь несоединимые кусочки своей персоны.

Кроме того, миру потребления соответствует концепция позитивизма. Шквал предлагаемых товаров, услуг, концепций рекламируется за счет обещания счастливой жизни без боли, кризисов, страданий, разочарований. Это же касается и отношений, любви. Это как если сравнивать живую, реальную собаку, которая бывает лохматой, пахнущей псиной, непропорциональной, вывалявшейся в луже, громкой, кусающейся, ласкающейся, настойчиво игривой, да мало ли какой… и плюшевую аккуратную игрушечную собачку. Она предсказуема, комфортна, аккуратна, скорее всего еще и гипоаллергенна, в том смысле, что она не может содержать ничего такого, что было бы нам незнакомо даже на клеточном уровне. А ведь известно, что большой процент замерших беременностей случается из-за того, что происходит зачатие между клетками со слишком похожим генотипом, и женский организм не распознает зародыш как другого, как новое существо, с которым ему теперь нужно выстраивать отношения. И тогда сам этот зародыш погибает. Как погибает и зародыш любви в душе, не выдерживая постоянного сканирования и тестирования системами социальной оценки.

Средства массовой информации, социальные сети создают у человека иллюзию, что он должен «одомашнить» дикую, инстинктивную силу эроса, любви, сделать ее позитивной, глянцевой, необременительной. Если продолжить параллель с игрушками, это как убеждать, что игрушечный плюшевый тигр несравненно лучше и правильнее живого, реального. Иными словами, убеждать, что цель и задача любви, секса, эроса – развлекать и успокаивать. Для чего? Для того чтобы человек, как истощенный модуль индустриального общества потребления, поскорее восстановился и вернулся на работу, в строй – укреплять все то же общество потребления. Такой вот замкнутый круг, такое взаимодействие любви и смерти.

Но есть и другой аспект. Тот же Хан находит блистательную цитату философа эпохи Раннего Возрождения Марсилио Фичино об отношениях любви и смерти в его работе о «Пире» Платона: «Когда я люблю тебя, любящего меня, я нахожу себя в тебе, думающем обо мне, и, отказавшись от самого себя, я возвращаюсь к себе в тебе, ведь ты содержишь меня»[51].

Смысл этой затейливой цитаты в том, что смерть как конечность себя – это неотъемлемая часть любви, так как в настоящей любви мы до какой-то степени отдаем себя возлюбленному, в каком-то смысле умираем в другом: умирают наши прежние защиты, наши былые убеждения о себе, мы отдаем себя прежнего, чтобы возродиться новым, другим, несущим в себе любовь. Мы добровольно позволяем себе умирать для нового возрождения. В этом отличие смерти в любви от смерти, скажем, на войне: в любви я не противостою другому, я добровольно отдаю себя любви, я намеренно утрачиваю себя для другого и затем позволяю ему восстановить меня. Это очень красивая и глубокая идея взаимодействия, и, если позволить себе прочувствовать ее, никакие «плюшевые» имитации не смогут удовлетворить нас.

Мы только начали работать с пациенткой Линой, когда она разорвала отношения с мужчиной, в которого была