Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

эпох, превращая отдельные типы муравьев в специалистов, которые автоматически координируют свои усилия, в результате чего возникает обычно гармоничная и жизнедеятельная колония. Не было никаких муравьев-героев, которые бы до этого додумались и претворили это в жизнь. Им и не требовалось, поскольку естественный отбор проделал за них всю работу методом проб и ошибок, и ни сейчас, ни в прошлом не существовало отдельного муравья — или совета муравьев, — который бы играл роль правителя. Напротив, именно рациональный выбор отдельных людей дает жизнь корпорации: они проектируют структуру, соглашаются на объединение, а затем управляют ее деятельностью. Индивидуальные рациональные агенты, заботясь о собственных интересах и проводя собственный анализ затрат и выгод, принимают решения, которые прямо или косвенно определяют облик корпорации.

Похожа ли жизнестойкость религии — ее способность устоять и процветать вопреки второму закону термодинамики — на жизнестойкость муравейника или корпорации? Является ли религия продуктом слепого эволюционного инстинкта или рационального выбора? Или существует какая-то другая возможность? (Может быть, это дар Божий, к примеру?) Неспособность задаться этим вопросом — не говоря уже о том, чтобы ответить на него, — вот упрек, который давно используется для дискредитации функционалистской социологической школы, основанной Эмилем Дюркгеймом. По мнению критиков, функционалисты относились к обществам так, словно те были живыми существами, поддерживающими свое здоровье и силу за счет множества настроек в своих органах, но при этом не показывали, как осуществлялись исследования и разработки, необходимые для проектирования и настройки этих суперорганизмов. Эта критика, по сути, ничем не отличается от критики, направленной эволюционными биологами против гипотезы Геи Лавлока (1979) и других исследователей. Согласно гипотезе Геи, биосфера Земли сама по себе является своего рода суперорганизмом, поддерживающим различные виды равновесия ради сохранения жизни на Земле. Красивая идея, но, как лаконично выразился Ричард Докинз:

«Для строгой применимости этой аналогии должен был существовать набор соперничающих Гей, по-видимому, на разных планетах. Биосферы, которые не выработали эффективной гомеостатической регуляции своих планетарных атмосфер, имели тенденцию к вымиранию... Кроме того, нам пришлось бы постулировать некий вид размножения, при котором успешные планеты порождали бы копии своих форм жизни на новых планетах». [1982, 1999, с. 236]

Энтузиасты гипотезы Геи, если они хотят, чтобы их принимали всерьез, должны задаться вопросом — и ответить на него, — как именно предполагаемые гомеостатические системы были спроектированы и установлены. Функционалисты в социальных науках должны взять на себя то же бремя.

И здесь на сцену выходит Дэвид Слоан Уилсон (2002) со своей «теорией многоуровневого отбора», пытаясь спасти положение для разновидности функционализма путем обоснования процесса проектирования через те же алгоритмы исследований и разработок, которые объясняют существование остальной биосферы. Согласно Уилсону, проектные инновации, систематически работающие на сплочение человеческих групп, являются результатом дарвиновского происхождения с модификацией, направляемого дифференциальным воспроизводством наиболее приспособленных на многих уровнях, включая групповой. Короче говоря, он принимает вызов и стремится показать, что соперничество между конкурирующими группами вело к вымиранию плохо спроектированных групп, проигрывавших в борьбе более удачно спроектированным группам, которые оказывались бенефициарами «свободно плавающих обоснований» (выражаясь моим языком), понимать которые ни одному из их членов было не нужно. Cui bono? (кому выгодно?) Приспособленность группы должна возобладать над индивидуальной приспособленностью ее членов, и если конечными бенефициарами должны стать группы, то и конкурировать должны именно они. Впрочем, отбор может идти на нескольких уровнях одновременно благодаря конкуренции на нескольких уровнях.

Критики давно насмехаются над тем, что функционалисты апеллируют к чему-то вроде мистической общественной мудрости (подобно воображаемой мудрости Геи), но Уилсон прав, настаивая на том, что в установлении эволюционными процессами благоприятных для группы дюркгеймовских функций не должно быть ничего мистического или даже таинственного — если он сможет продемонстрировать процессы группового отбора. Распределенная мудрость муравьиной колонии, которая действительно представляет собой своего рода суперорганизм, была глубоко и детально проанализирована эволюционными биологами, и нет никаких сомнений в том, что эволюционные процессы могут формировать групповые адаптации при особых условиях, подобных тем, что преобладают у общественных насекомых. Но люди не муравьи и не слишком на них похожи, и лишь самые жестко регламентированные религиозные ордены приближаются к фашистскому маршу в ногу, свойственному общественным насекомым. Человеческий разум — это чрезвычайно сложный исследовательский инструмент, въедливо подвергающий сомнению каждую деталь сталкивающегося с ним мира, поэтому эволюции лучше бы добавить несколько примечательных «наворотов» к своим адаптациям для склонности людей сбиваться в группы, если вообще есть шанс на успех на пути группового отбора.

Уилсон полагает, что соперничество между религиозными группами, сопровождающееся дифференциальным выживанием и воспроизводством некоторых из них, может порождать (и «оплачивать») те превосходные элементы дизайна, которые мы наблюдаем в религиях. Противоположный теоретический полюс — единственная альтернатива, как кажется на первый взгляд, — занимают теоретики рационального выбора, которые недавно заявили о себе, чтобы оспорить широко распространенное среди социологов предположение, будто религия представляет собой своего рода безумие. Как с презрением отмечают Родни Старк и Роджер Финке (2000): «На протяжении более чем трех столетий общепринятая социологическая мудрость гласила, что религиозное поведение должно быть иррациональным именно потому, что люди действительно приносят жертвы ради своей веры — поскольку, очевидно, ни один рациональный человек не стал бы делать ничего подобного» (с. 42). Однако сами они настаивают:

«Не нужно быть религиозным человеком, чтобы постичь глубинную рациональность религиозного поведения, точно так же как не нужно быть преступником, чтобы усматривать рациональность во многих девиантных поступках (как это делают ведущие теории преступности и девиантного поведения)... Мы утверждаем, что религиозное поведение — в той мере, в какой оно имеет место, — обычно основывается на расчете затрат и выгод и, следовательно, является рациональным поведением ровно в том же смысле, в каком рационально и другое человеческое поведение». [с. 36]

Они утверждают, что религии действительно подобны корпорациям: «Религиозные организации — это социальные предприятия, целью которых является создание, поддержание и предоставление религии определенной группе людей, а также поддержка и контроль их обменов с богом или богами» (с. 103). Спрос на блага, которые предлагает религия, неэластичен; на свободном рынке религиозного выбора (как в Соединенных Штатах, где нет государственной религии и существует множество конкурирующих деноминаций) между конфессиями идет ожесточенная борьба за доминирование на рынке — прямое применение экономики «предложения». Но, как отмечает Уилсон в полезном сравнении своей теории с их подходом, даже если допустить, что сейчас для членов церкви рационально принимать в основном рыночные решения о том, в какую религию инвестировать (это допущение мы вскоре рассмотрим), это не дает ответа на вопрос об исследованиях и разработках:

«Но как религия приобрела свою структуру, которая