Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

адаптивно ограничивает выбор максимизаторов полезности именно в нужном направлении? Мы должны объяснить структуру религии в дополнение к поведению индивидов после того, как эта структура уже сложилась. Были ли причудливые обычаи сознательно изобретены рациональными акторами, пытающимися максимизировать свою полезность? Если так, то почему в их функцию полезности входила максимизация общего блага своей церкви? Неужели мы действительно должны приписывать все адаптивные черты религии психологическому процессу сопоставления затрат и выгод? Разве не возможен процесс слепого варьирования и избирательного сохранения? В конце концов, тысячи религий рождаются и умирают незамеченными, потому что им так и не удается привлечь больше нескольких членов (Stark and Bainbridge, 1985). Возможно, адаптивные особенности тех немногих, что выживают, подобны случайным мутациям, а не продукту рационального выбора». [с. 82]

Уилсон прав, подчеркивая альтернативу в виде процесса слепого варьирования и избирательного сохранения, но, цепляясь за свою радикальную версию группового отбора, он упускает лучшую возможность: эволюционный процесс проектирования, который дал нам религии, включает дифференциальное воспроизводство мемов, а не групп.3 Уилсон кратко упоминает об этом как об альтернативе, но отбрасывает ее почти не глядя, в основном потому, что считает ее определяющей доктриной положение, согласно которому религиозные черты обязательно должны быть дисфункциональными. Он полагает, будто теория мемов требует, чтобы все религиозные мемы были паразитами (снижающими приспособленность), и почти никогда — нейтральными комменсалами или повышающими приспособленность мутуалистами.4 Здесь Уилсон идет на поводу у распространенного заблуждения: Ричард Докинз, который ввел термин мем, не испытывает симпатии к религии и часто сравнивал мемы — в особенности религиозные — с вирусами, подчеркивая способность мемов размножаться вопреки их вредному воздействию на человеческих хозяев. Хотя это резкое утверждение необходимо рассматривать как вполне вероятный вариант, нам не следует забывать, что подавляющее большинство мемов, как и подавляющее большинство бактериальных и вирусных симбионтов, населяющих наши тела, являются нейтральными или даже полезными (с точки зрения приспособленности хозяина). Вот моя умеренная меметическая альтернатива гипотезе группового уровня Уилсона:

Мемы, способствующие солидарности человеческих групп, оказываются особенно приспособленными (как мемы) в обстоятельствах, когда выживание хозяина (а следовательно, и его приспособленность) наиболее непосредственно зависит от объединения сил хозяев в группы. Успех таких зараженных мемами групп сам по себе является мощным средством трансляции, усиливающим любопытство (и зависть) со стороны внешних групп и тем самым позволяющим легче преодолевать языковые, этнические и географические границы.

Подобно более радикальной теории группового отбора Уилсона, эта гипотеза в принципе может объяснить совершенство структуры, встречающееся в религии, без постулирования рациональных проектировщиков (путь «религия как корпорация»). И она может объяснить тот факт, что в религиях индивидуальная приспособленность, по-видимому, подчинена групповой. Согласно этой теории, нам не нужно постулировать турниры группового воспроизводства — достаточно лишь культурной среды, в которой конкурируют идеи. Идеи, побуждающие людей действовать сообща в группах (подобно тому как Toxoplasma gondii (токсоплазма) заставляет крыс бесстрашно приближаться к кошкам), благодаря этой групповой сплоченности будут распространяться более эффективно, чем идеи, менее успешно объединяющие своих хозяев в армии.5

Посмотрев на вещи с точки зрения мемов, мы можем объединить два «противоположных» теоретических полюса — муравьиную колонию и корпорацию — и объяснить эволюционную разработку человеческой групповой сплоченности как смесь слепых и дальновидных процессов, включая промежуточные процессы отбора со всеми возможными оттенками осознанности. Поскольку люди не похожи на муравьев, а на самом деле вполне рациональны, вряд ли их удастся побудить вкладывать значительные средства в групповую деятельность, если они не увидят (или не подумают, что видят) выгоду, оправдывающую эти инвестиции. Следовательно, идеями, максимизирующими сплоченность, будут те, которые апеллируют — как раз по выражению Старка и Финке — к «вознаграждениям, спрос на которые является всеобщим и неиссякаемым».

Неожиданным бонусом этой единой перспективы является то, что она оставляет место для промежуточной позиции относительно статуса религии, корректирующей одну из самых тревожных черт модели рационального выбора. Старк и Финке, как и другие теоретики рационального выбора в религии, любят изображать себя защитниками верующих, говоря, по сути: «Они не безумны, они умны!» Однако этот намеренно хладнокровный рациональный анализ рынка религиозных благ глубоко оскорбляет многих религиозных людей.6 Они не хотят видеть себя расчетливо делающими выгодные инвестиции в наиболее эффективного поставщика сверхъестественных благ. Они хотят видеть себя отбросившими все подобные эгоистические соображения, вверившими контроль своего разума высшей силе.

Теория мемов объясняет это. Согласно этой теории, конечными бенефициарами религиозных адаптаций являются сами мемы, но их распространение (в конкуренции с соперничающими мемами) зависит от их способности привлекать хозяев так или иначе. Стоит завоевать преданность хозяина, как он превращается в разумного слугу, но первоначальный захват вовсе не обязательно должен быть — и даже не должен быть — рациональным выбором хозяина. Мемы иногда нуждаются в том, чтобы их мягко внедрили в новые дома, преодолевая «рациональное» сопротивление путем поощрения определенной пассивности или восприимчивости у хозяина. Уильям Джеймс, меметик, опередивший свое время, отмечает важность этой особенности для некоторых религий и весьма кстати обращает наше внимание на светский аналог: учителя музыки, который наставляет ученика: «Перестань стараться, и оно само получится!» (1902, p. 206). Просто отпусти контроль, очисти разум и позволь этому маленькому пакету информации, этому рецепту-привычке, взять власть в свои руки!

Можно сказать, что все развитие христианства в плане внутренней жизни состояло главным образом в том, что все большее и большее значение придавалось этому кризису самоотречения [с. 210–211].… Если бы мы писали историю человеческого разума с чисто естественно-научной точки зрения, совершенно не интересуясь религией, мы все равно должны были бы зафиксировать склонность человека к внезапному и полному обращению как одну из самых любопытных его особенностей. [с. 230]

Стоит вспомнить, что арабское слово ислам означает «покорность». Идея о том, что мусульмане должны ставить распространение ислама выше собственных интересов, заложена в самой этимологии этого названия, и ислам здесь не одинок. Что для набожных христиан важнее их собственного благополучия или, если уж на то пошло, их собственных жизней? Они ответят вам: Слово. Распространение Слова Божьего — это их summum bonum, и если от них потребуют отказаться от рождения детей и внуков ради распространения Слова, они изо всех сил постараются подчиниться этой заповеди. Они не содрогаются от мысли, что мем подчинил их себе и притупил их репродуктивный инстинкт, — они принимают это. И они заявляют, что именно это отличает их от простых животных; это дает им цель, которая выходит за рамки генетического императива, ограничивающего горизонт принятия решений у всех остальных видов. Однако в стремлении к этой цели они будут действовать настолько рационально, насколько