Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

о пытках заключенных нашими агентами, то сама наша система демократических сдержек и противовесов оказывается под угрозой. В своей обнадеживающей книге «Развитие как свобода» (1999) и в других работах (см. особенно Sen, 2003) лауреат Нобелевской премии по экономике Амартья Сен высказывает важную мысль: для достижения политических целей вовсе не обязательно побеждать на выборах. Даже в шатких демократиях представления лидеров о том, какие убеждения преобладают в их странах, влияют на то, какие варианты действий они считают для себя реалистичными, поэтому поддержание убеждений само по себе является важной политической задачей.

Еще более важными, чем политические убеждения, в глазах многих являются те, которые мы могли бы назвать метафизическими. Нигилизм — вера в ничто — по понятным причинам многими рассматривается как крайне опасный вирус. Когда Фридриху Ницше пришла в голову мысль о Вечном Возвращении — он полагал, что доказал, будто мы проживаем свои жизни бесконечное число раз, — его первым побуждением (согласно некоторым преданиям) было покончить с собой, не раскрывая доказательства, дабы уберечь других от этого разрушительного для жизни убеждения.2 Вера в убеждение, что что-то имеет значение, по вполне понятным причинам сильна и широко распространена. Вера в свободу воли — еще одно яростно защищаемое воззрение по тем же самым причинам, а те, чьи исследования, как кажется другим, ставят ее под угрозу, порой намеренно выставляются в ложном свете, дабы дискредитировать направление мысли, которое видится опасным (Dennett, 2003c). Физик Пол Дэвис (2004) недавно высказал мнение, что вера в свободу воли настолько важна, что может быть «вымыслом, который стоит поддерживать». Любопытно, что сам он, судя по всему, не считает, что его собственное открытие ужасной правды (того, что он считает ужасной правдой) парализует его в моральном отношении, но полагает, что другие, более хрупкие люди, должны быть от нее защищены.

Быть невольным или равнодушным вестником хороших либо плохих новостей — это одно; быть самозваным поборником мема — совсем другое. Как только люди начинают связывать себя (публично или просто «в глубине души») обязательствами по отношению к тем или иным идеям, запускается странный динамический процесс, в котором первоначальное обязательство оказывается погребено под перламутровыми слоями защитных реакций и метареакций. «Личные правила — это рекурсивный механизм; они постоянно прощупывают собственный пульс, и если чувствуют, что он слабеет, то один этот факт вызывает еще большее ослабление», — замечает психиатр Джордж Эйнсли в своей замечательной книге «Упадок воли» (2001, с. 88). Он описывает динамику этих процессов на примере конкурирующих стратегических обязательств, которые могут бороться за контроль в организации — или в отдельном человеке. Как только вы начинаете жить по своду четких правил, ставки возрастают: когда вы оступаетесь, что вам делать? Наказать себя? Простить себя? Сделать вид, что ничего не заметили?

После того как произошел срыв, долгосрочный интерес оказывается в неловком положении государства, которое грозило начать войну при определенных обстоятельствах, и вот эти обстоятельства наступили. Это государство хочет избежать войны, не подорвав при этом убедительность своей угрозы, и поэтому может искать способы сделать вид, будто оно не заметило наступления этих обстоятельств. Ваши долгосрочные интересы пострадают, если вы поймаете себя на игнорировании собственного срыва, но, возможно, этого не произойдет, если вам удастся проигнорировать его так, чтобы не поймать себя на этом. Эта уловка тоже должна остаться незамеченной, а значит, успешный процесс игнорирования должен входить в число тех многочисленных ментальных ухищрений, которые возникают методом проб и ошибок — тех, которые вы сохраняете просто потому, что они улучшают ваше самочувствие, хотя вы и сами не понимаете почему. [с. 150]

Идея о том, что существуют мифы, которыми мы живем, мифы, которые нельзя тревожить ни при каких обстоятельствах, всегда вступает в конфликт с нашим идеалом поиска и провозглашения истины, подчас с плачевными результатами. Например, расизм в конце концов был признан великим общественным злом, поэтому многие мыслящие люди пришли к убеждению второго порядка, согласно которому необходимо решительно поощрять веру в равенство всех людей независимо от их расы. Насколько решительно? Здесь мнения людей доброй воли резко расходятся. Кое-кто полагает, что вера в расовые различия столь пагубна, что даже когда она истинна, ее следует подавлять. Это привело к поистине прискорбным перегибам. Например, существуют очевидные клинические данные о том, что люди разной этнической принадлежности по-разному предрасположены к заболеваниям или по-разному реагируют на те или иные лекарства, однако некоторые исследователи и спонсоры научных изысканий считают подобные данные запретными. Это приводит к парадоксальному эффекту: перспективные и явно показанные направления исследований намеренно игнорируются, что наносит немалый вред здоровью тех самых этнических групп.3

Эйнсли обнаруживает стратегическое поддержание убеждений в самых разных укоренившихся человеческих практиках:

Деятельность, которая теряет свою ценность, если вести ей счет или слишком на нее рассчитывать, должна осуществляться окольными путями, чтобы оставаться значимой. Например, романтические отношения, завязанные ради секса или даже ради того, чтобы «быть любимым», считаются грубыми, равно как и некоторые из самых прибыльных профессий, если ими занимаются только ради денег, или перформанс, если он исполняется ради эффекта. Слишком отчетливое осознание мотивационной обусловленности секса, привязанности, денег или аплодисментов сводит на нет все усилия, и не только потому, что это открывает глаза остальным участникам процесса. Убеждения в самоценности этих занятий ценятся независимо от того, насколько они соответствуют действительности, поскольку они способствуют необходимой опосредованности. [В печати]

Хотя вера в веру отнюдь не ограничивается религией, нигде более она не служит столь плодотворным двигателем теоретизирования. Эйнсли предполагает, что этим объясняются некоторые в ином случае необъяснимые эпистемические табу, встречающиеся в религиях:

От священнослужения до гадания — контакт с интуитивным, судя по всему, нуждается в своего рода прорицании. Это тем более справедливо для подходов, которые культивируют чувство сопричастности божеству. Некоторые религии запрещают попытки сделать свое божество более осязаемым, изображая его, а ортодоксальный иудаизм запрещает даже называть его по имени. Ощущение присутствия Бога должно возникать благодаря своего рода приглашению, которое он может принять, а может и отклонить, а не путем призывания. [2001, с. 192]

Что делают люди, когда обнаруживают, что больше не верят в Бога? Некоторые из них не делают ничего; они не перестают ходить в церковь и даже не рассказывают об этом своим близким. Они просто тихо продолжают жить своей жизнью, живя столь же добродетельно (или безнравственно), как и прежде. Другие же — как, например, Дон Кьюпитт, автор книги «После Бога: Будущее религии», — чувствуют необходимость искать такое религиозное кредо, которое они могли бы исповедовать с серьезным лицом. У них есть