Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

Что касается генов, сравните историю, которую я рассказал в предыдущих главах, со следующей упрощенной версией из недавней статьи с обложки журнала Time под заголовком «Есть ли Бог в наших генах?»:

Люди, у которых развилось духовное чувство, процветали и передавали это свойство своему потомству. Те же, у кого его не было, рисковали погибнуть в хаосе и междоусобицах. Эволюционное уравнение простое, но мощное. [Kluger, 2004, p. 65]

Мысль, скрывающаяся за этим смелым пассажем, состоит в том, что религия «полезна для вас», поскольку ее одобрила эволюция. Это как раз тот тип недалекого дарвинизма, от которого у серьезных ученых и теоретиков религии справедливо мурашки бегут по коже. На самом же деле, как мы убедились, все не так просто, и существуют более мощные эволюционные «уравнения». Гипотеза о существовании (генетически) наследуемого «духовного чувства», повышающего генетическую приспособленность человека, — одна из наименее вероятных и наименее интересных эволюционных возможностей. Вместо единого духовного чувства мы рассмотрели конвергенцию нескольких различных сверхактивных склонностей, восприимчивостей и других кооптированных адаптаций, не имеющих никакого отношения ни к Богу, ни к религии. Мы действительно рассмотрели одну из относительно простых генетических возможностей — ген повышенной гипнабельности. В прежние времена это могло приносить существенную пользу для здоровья и могло бы стать одним из способов серьезно отнестись к гипотезе Хамера о «гене Бога». Или же мы можем объединить это со старым предположением Уильяма Джеймса о том, что люди делятся на два типа: тех, кто нуждается в «острой» религии, и тех, чьи потребности носят «хронический» и более мягкий характер. Мы можем попытаться выяснить, действительно ли существуют существенные органические различия между глубоко религиозными людьми и теми, чей энтузиазм по отношению к религии умерен или вовсе отсутствует.

Предположим, нам улыбнулась удача и мы действительно обнаружили подобную закономерность. Каковы будут последствия — если они вообще будут — для общественной политики? Мы могли бы провести параллель с генетическими различиями, помогающими объяснить проблемы с алкоголем у некоторых азиатов и коренных американцев. Как и в случае с переносимостью лактозы, способность расщеплять алкоголь варьируется на генетическом уровне из-за разного присутствия ферментов, главным образом алкогольдегидрогеназы и альдегиддегидрогеназы.5 Разумеется, поскольку не по их собственной вине алкоголь для людей с такими генами ядовит — или превращает их в алкоголиков, — им настоятельно рекомендуется отказаться от алкоголя. Другую параллель можно провести с генетически обусловленным отвращением к брокколи, цветной капусте и кинзе, которое обнаруживают у себя многие люди; у них нет трудностей с усвоением этих продуктов, но они кажутся им неприятными на вкус из-за выявляемых различий во множестве генов, кодирующих обонятельные рецепторы. Им не нужно советовать избегать этой еды. Может ли существовать либо «непереносимость духовного опыта», либо «отвращение к духовному опыту»? Вполне возможно. Могут существовать психологические особенности на генетической основе, которые проявляются в различной реакции людей на религиозные стимулы (как бы мы ни сочли полезным их классифицировать). Уильям Джеймс приводит неформальные наблюдения, дающие нам определенные основания это подозревать. Некоторые люди кажутся невосприимчивыми к религиозным ритуалам и любым другим проявлениям религии, тогда как другие — например, я — глубоко тронуты церемониями, музыкой и искусством, но совершенно не убеждены догматами. Возможно, третьи жаждут этих стимулов и испытывают глубокую потребность интегрировать их в свою жизнь, но им было бы разумно держаться от них подальше, поскольку они не могут «усваивать» их так, как другие. (Они впадают в маниакальное состояние и теряют самоконтроль, либо погружаются в депрессию, впадают в истерику, приходят в замешательство или приобретают зависимость.)

Эти гипотезы определенно заслуживают детальной формулировки и проверки, если нам удастся выявить паттерны индивидуальных различий, независимо от того, являются ли они генетическими (в конце концов, они могут передаваться культурным путем). Если взять фантастический пример, то могло бы оказаться, что людям, чьим родным языком является финский (каково бы ни было их генетическое наследие), настоятельно рекомендуется умерить свое потребление религии!

«Духовное чувство» (что бы это ни означало) может оказаться генетической адаптацией в самом простом смысле, но более конкретные гипотезы о паттернах человеческой склонности реагировать на религию, по всей видимости, окажутся более правдоподобными, легче проверяемыми и с большей вероятностью принесут пользу в распутывании некоторых досадных вопросов общественной политики, с которыми нам приходится сталкиваться. Например, было бы особенно полезно узнать больше о том, чем секулярные верования отличаются от религиозных (и, как мы видели в главе 8, «верование» здесь — не вполне точное слово; чтобы обозначить разницу, лучше назвать их религиозными убеждениями). Чем религиозные убеждения отличаются от секулярных верований по способу их приобретения, устойчивости и угасания, а также по той роли, которую они играют в мотивации и поведении людей? Сложилась целая исследовательская индустрия, занимающаяся проведением опросов по всем аспектам отношения к религии.6 Мы регулярно видим основные результаты новейших опросов в СМИ, однако теоретические основы и базовые допущения методологии этих исследований нуждаются в тщательном анализе. Алан Вулф (Wolfe 2003, p. 152), к примеру, считает, что подобные опросы ненадежны: «Результаты противоречивы и загадочны, завися, как это часто бывает в подобных исследованиях, от формулировки вопросов в анкетах или от выборок, отобранных для анализа». Но прав ли Вулф? Это не должно оставаться лишь вопросом личного мнения. Нам необходимо это выяснить.

Рассмотрим один из наиболее поразительных недавних отчетов. Согласно опросу ARIS (American Religious Identification Survey — «Опрос об американской религиозной идентичности») 2001 года, тремя категориями с наибольшим приростом числа последователей со времени предыдущего опроса 1990 года были: евангелические христиане / «рожденные свыше» (42 процента), внеконфессиональные верующие (37 процентов) и нерелигиозные люди (23 процента). Эти данные подтверждают мнение о том, что в США растет влияние евангелизма, но они также подтверждают и то, что на подъеме находится секуляризм. По всей видимости, мы становимся более поляризованными, как утверждали в последнее время многие неформальные наблюдатели. Почему? Происходит ли это потому, что, как считают сторонники теории предложения вроде Старка и Финке, на рынке нашего времени и ресурсов только самые «затратные» религии могут конкурировать с полным отсутствием религии? Или же дело в том, что чем больше мы узнаем о природе, тем сильнее многим людям кажется, что наука упускает из виду нечто такое, что, по-видимому, способна предложить лишь антинаучная перспектива? Или же существует какое-то другое объяснение?

Прежде чем бросаться объяснять эти данные, нам следовало бы спросить себя, насколько мы уверены в допущениях, использованных при их сборе. Насчет того, насколько вообще надежны эти данные и