Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

не просто право, а обязанность вмешаться и предотвратить злоупотребления? Это сложные вопросы, и они не становятся проще, когда речь заходит о религии, а не об алкоголе. В случае с алкоголем наша политическая мудрость в значительной степени опирается на то, что мы узнали о краткосрочных и долгосрочных последствиях его употребления, но в случае с религией мы все еще движемся вслепую.

Кое-кто поглумится над самой мыслью о том, что религиозное воспитание может нанести вред ребенку, — пока не задумается о некоторых наиболее суровых религиозных режимах в мире и не признает, что в Соединенных Штатах мы уже запрещаем религиозные практики, широко распространенные в других частях света. Ричард Докинз идет еще дальше. Он предложил вообще никогда не называть детей «детьми-католиками», «детьми-мусульманами» (или «детьми-атеистами»), поскольку такое определение само по себе предрешает выбор, который еще только предстоит сделать осознанно.

Мы пришли бы в ужас, услышав о «ребенке-ленинце», «ребенке-неоконсерваторе» или «ребенке — хайековском монетаристе». Так не является ли разновидностью жестокого обращения с детьми разговор о «ребенке-католике» или «ребенке-протестанте»? Особенно в Северной Ирландии и Глазго, где подобные ярлыки, передающиеся из поколения в поколение, веками раскалывали городские кварталы и могут даже послужить смертным приговором? [2003b]

Или представьте, что мы с рождения клеймили бы детей как юных курильщиков или пьющих детей только потому, что их родители курят или пьют. В этом отношении (и ни в каком другом) Докинз напоминает мне моего деда, врача, который еще в 1950-х годах намного опередил свое время: он писал страстные письма в редакции бостонских газет, протестуя против пассивного курения, угрожавшего здоровью детей, чьи родители курили дома, — а мы все лишь смеялись над ним и продолжали курить. Ну какой вред может причинить кому-то эта малость дыма? Теперь мы это выяснили.

Все цитируют (или перевирают) иезуитов: «Дайте мне ребенка до семи лет, и я покажу вам человека», но никто — ни иезуиты, ни кто-либо еще — толком не знает, насколько жизнестойки дети. Существует множество житейских свидетельств о том, как молодые люди, проведя годы в религиозной среде, поворачиваются спиной к своим религиозным традициям и уходят, пожимая плечами, улыбаясь и не испытывая никаких видимых пагубных последствий. С другой стороны, некоторых детей воспитывают в такой идеологической тюрьме, что они по собственной воле становятся собственными же тюремщиками, как выразился Николас Хамфри (1999), запрещая себе любой контакт с освобождающими идеями, которые вполне могли бы заставить их изменить свое мнение. В своем глубоком эссе «Что мы скажем детям?» Хамфри одним из первых обращается к рассмотрению этических вопросов, связанных с решением о том, как именно определять, «когда преподавание системы верований детям оправдано с моральной точки зрения и оправдано ли вообще» (с. 68). Он предлагает общий критерий, основанный на принципе информированного согласия, но применяемый — как и должно быть — гипотетически: что выбрали бы эти дети, если бы позже, в более зрелом возрасте, им каким-то образом предоставили информацию, необходимую для осознанного выбора? Возражая тем, кто утверждает, будто мы не можем отвечать на подобные гипотетические вопросы, он доказывает, что на самом деле существует масса эмпирических данных и общих принципов, на основании которых можно добросовестно сделать вполне определенные выводы. Мы считаем, что иногда имеем право и даже обязаны принимать подобные ответственные решения от имени людей, которые по той или иной причине не могут сделать осознанный выбор самостоятельно, и этот круг проблем можно решать на основе того понимания, которое мы уже выработали в мастерской политического консенсуса по другим подобным темам.

Разрешение этих дилемм, мягко говоря, пока не очевидно. Сравните это с тесно связанным вопросом о том, что нам, людям из внешнего мира, следует делать с сентинельцами, джарава и другими народами, которые до сих пор ведут образ жизни каменного века в поразительной изоляции на Андаманских и Никобарских островах, затерянных далеко в Индийском океане. Этим людям веками удавалось держать на расстоянии даже самых бесстрашных исследователей и торговцев, яростно защищая территории своих островов с помощью луков и стрел, поэтому о них мало что известно; и вот уже некоторое время правительство Индии, отдаленной частью которой являются эти острова, запрещает любые контакты с ними. Теперь, когда после великого цунами в декабре 2004 года они привлекли к себе внимание всего мира, трудно представить, что эту изоляцию удастся сохранить, но даже если бы и удалось — стоит ли это делать? Кто имеет право решать этот вопрос? Конечно же, не антропологи, хотя они десятилетиями усердно трудились, чтобы защитить этих людей от любых контактов — даже с ними самими. Кто они такие, чтобы «защищать» этих людей? Антропологи не владеют ими как лабораторными образцами, бережно собранными и огражденными от внешнего влияния, а сама мысль о том, что к этим островам следует относиться как к человеческому зоопарку или заповеднику, оскорбительна — даже когда мы думаем о еще более оскорбительной альтернативе: открыть двери для миссионеров всех вероисповеданий, которые, без сомнения, рьяно ринутся туда спасать их души.

Заманчиво, но иллюзорно полагать, что они сами решили за нас эту этическую проблему своим решением взрослых людей гнать прочь любых чужаков, не интересуясь, кто они — защитники, эксплуататоры, исследователи или спасители душ. Они явно хотят, чтобы их оставили в покое, значит, нужно оставить их в покое! С этим удобным предложением связаны две проблемы. Во-первых, их решение настолько очевидно неосведомленно, что если мы позволим ему перевесить все остальные соображения, то не станем ли мы столь же виновны, как тот, кто позволяет человеку выпить отравленный коктейль «по собственной воле», даже не соизволив его предупредить? И в любом случае, хотя взрослые, возможно, и достигли возраста согласия, разве их дети не становятся жертвами невежества своих родителей? Мы никогда не позволили бы, чтобы соседского ребенка держали в таком заблуждении, так не следует ли нам пересечь океан и вмешаться, чтобы спасти этих детей, каким бы болезненным ни был этот шок?

Чувствуете ли вы в этот момент легкий прилив адреналина? Я нахожу, что мало какой вопрос может сравниться с противостоянием прав родителей и прав детей по способности вызывать чисто эмоциональную реакцию вместо разумных доводов, и подозреваю, что это как раз та область, где генетический фактор играет самую прямую роль. У млекопитающих и птиц, которые должны заботиться о своем потомстве, инстинкт защиты детенышей от любого внешнего вмешательства универсален и чрезвычайно силен; мы, не колеблясь и не задумываясь, рискуем жизнью, чтобы отразить угрозы — реальные или воображаемые. Это похоже на рефлекс. И