Разрушая заклятие. Религия как естественное явление. - Дэниел Клемент Деннетт

как они собирались? (В случае с ARIS — путем телефонного опроса, а не письменного анкетирования.) Какие методы контроля использовались для того, чтобы избежать искажающего контекста? Какие еще вопросы задавались людям? Сколько времени занимало проведение интервью? А кроме того, существуют и нестандартные вопросы, ответы на которые могли бы иметь значение: что произошло в новостях в день проведения опроса? Был ли у интервьюера акцент? И так далее.7 Проведение крупномасштабных опросов обходится дорого, и никто не станет тратить тысячи долларов на сбор данных с помощью небрежно составленного «инструмента» (анкеты). Множество исследований посвящено выявлению источников систематической ошибки и артефактов при проведении опросов. Когда следует использовать простой вопрос типа «да/нет» (и не забыть включить важный вариант «не знаю»), а когда — пятибалльную шкалу Лайкерта (например, привычную: полностью согласен, скорее согласен, не уверен, скорее не согласен, полностью не согласен)? Когда ARIS проводил свой опрос в 1990 году, первый вопрос звучал так: «Какова ваша религия?» В 2001 году вопрос был изменен: «Какова ваша религия, если таковая имеется?» Какая доля прироста в категориях «Внеконфессиональные» и «Без религии» была обусловлена этим изменением формулировки? Почему была добавлена фраза «если таковая имеется»?

В процессе написания книги «Как мы верим: наука, скептицизм и поиски Бога» (2-е изд., 2003) Майкл Шермер, директор Общества скептиков, провел масштабный опрос о религиозных верованиях. Результаты оказались интригующими — отчасти потому, что они столь поразительно отличались от результатов других аналогичных опросов. Большинство недавних опросов показывают, что около 90 процентов американцев верят в Бога, причем не просто в некую «сущность», а в Бога, который отвечает на молитвы. В опросе Шермера лишь 64 процента ответили, что верят в Бога, а 25 процентов заявили, что не верят (с. 79). Это колоссальное расхождение, и оно не обусловлено какой-то простой ошибкой выборки (например, отправкой анкет заведомым скептикам!).8 Шермер предполагает, что ключевым фактором здесь является образование. В его опросе людям предлагалось своими словами ответить на «открытый вопрос в форме эссе», объяснив, почему они верят в Бога:

«Как выяснилось, люди, заполнившие нашу анкету, были значительно более образованными, чем среднестатистический американец, а высшее образование ассоциируется с более низким уровнем религиозности. Согласно данным Бюро переписи населения США за 1998 год, четверть американцев старше двадцати пяти лет имеют степень бакалавра, тогда как в нашей выборке этот показатель составил почти две трети. (Трудно сказать, почему так произошло, но одно из возможных объяснений состоит в том, что образованные люди с большей вероятностью заполняют умеренно сложные анкеты.)» [с. 79]

Однако (как указал мой студент Дэвид Полк), раз уж мы признаем самоотбор серьезным фактором, нам следует задаться следующим вопросом: кто вообще станет тратить время на заполнение подобной анкеты? Вероятно, только те, у кого самые твердые убеждения. Люди, которые попросту не считают религию важной, вряд ли станут заполнять анкету, требующую самостоятельного формулирования ответов на вопросы. Лишь один из десяти человек, получивших анкету по почте, вернул ее обратно — это относительно низкий процент отклика, поэтому мы не можем сделать никаких интересных выводов из его цифры в 64 процента, что признает и сам автор (Shermer and Sulloway, в печати).9

3 Что мы скажем детям?

Один школьник сказал: «Вера — это когда веришь тому, о чем заведомо знаешь, что это неправда».

— Марк Твен

Тема исследований, обладающая особой актуальностью, но вместе с тем и особой этической и политической деликатностью, — это влияние религиозного воспитания и образования на маленьких детей. Существует целое море исследований — как хороших, так и плохих — посвященных развитию в раннем детстве, усвоению языка, питанию, поведению родителей, влиянию сверстников и практически любой другой мыслимой переменной, которую можно измерить в первые двенадцать лет жизни человека, но почти все они — насколько я могу судить — аккуратно обходят стороной религию, которая до сих пор остается по большей части terra incognita. Иногда для этого есть очень веские — действительно, безупречные — этические причины. Все тщательно выстроенные и оберегаемые барьеры, препятствующие причинению вреда людям в ходе медицинских исследований, в равной мере применимы к любым исследованиям, какие мы только могли бы вообразить в отношении различных вариантов религиозного воспитания. Мы не станем проводить плацебо-контролируемые исследования, в которых группа А заучивает один катехизис, группа Б — другой катехизис, а группа В — бессмысленные слоги. Мы не станем проводить исследования методом перекрестного воспитания, в которых младенцев мусульманских родителей меняют местами с младенцами родителей-католиков. Это явно за гранью дозволенного, и так должно быть и впредь. Но каковы же эти границы? Этот вопрос важен, потому что, пытаясь разработать косвенные и неинвазивные способы получения искомых доказательств, мы столкнемся с компромиссами того же рода, с какими регулярно сталкиваются исследователи, ищущие лекарства. Совершенно безрисковые исследования на эти темы, вероятно, невозможны. Что считать информированным согласием и насколько большой риск позволительно допускать даже для тех, кто дает такое согласие? И чье согласие? Родителей или детей?

Все эти вопросы практической политики лежат неисследованными в тени, отбрасываемой первым заклятием, гласящим, что религия неприкосновенна — и точка. Нам не следует притворяться, будто с нашей стороны это лишь благодушное невмешательство, поскольку мы прекрасно знаем, что под защитным зонтиком неприкосновенности частной жизни и свободы вероисповедания процветают практики, при которых родители подвергают собственных детей такому обращению, за которое любой исследователь — клинический или какой-либо еще — загремел бы в тюрьму. Каковы права родителей в подобных обстоятельствах и «где мы проводим черту»? Это политический вопрос, который можно решить не открытием «правильного» ответа, а выработкой некоего ответа, который будет приемлем для как можно большего числа информированных людей.

Он не понравится всем и каждому — точно так же, как наши нынешние законы и обычаи, касающиеся употребления алкогольных напитков, устраивают далеко не всех. Сухой закон уже пробовали вводить, и по общему мнению — отнюдь не единогласному — этот опыт был признан провальным. Нынешний консенсус весьма стабилен; мы вряд ли в обозримом будущем вернемся к сухому закону. Но по-прежнему существуют законы, запрещающие продажу алкоголя несовершеннолетним (причем возрастные ограничения в разных странах различаются). И здесь полно серых зон: как нам поступать, если выяснится, что родители дают алкоголь своим детям? На матче у родителей могут возникнуть неприятности, но как быть с тем, что происходит за закрытыми дверями их собственного дома? И есть разница между бокалом шампанского на свадьбе старшей сестры и шестью банками пива каждый вечер во время подготовки домашнего задания. В какой момент власти получают