Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

Снег лежал на выступах башен, на зубцах стен, на чёрных ветвях деревьев во внутреннем дворе. Синее пламя в камине почти погасло, но в комнате всё ещё было теплее, чем внутри меня.

Я не спала.

Несколько раз садилась на кровать, несколько раз вставала, подходила к окну, смотрела на стекло, где ночью появлялись слова, и ждала, что иней снова сложится в послание.

Не сложился.

Академия молчала.

Зато память нет.

Она не возвращалась полностью. Нет. Она была жестока иначе: бросала мне обрывки, достаточно острые, чтобы ранить, но слишком маленькие, чтобы из них собрать правду.

Белая колыбель.

Запах горьких трав.

Чьи-то руки на моих плечах.

Мой собственный голос, слабый, сорванный:

— Дайте мне её увидеть.

Потом тьма.

И чужое заклинание, похожее на нож, входящий не в тело, а в душу.

Я сидела у письменного стола в чужой чёрной мантии, которую так и не надела, а лишь набросила на плечи. Белое платье после вчерашнего вечера висело у камина, отмытое от снега, но не от воспоминаний. Академия каким-то образом оставила в шкафу несколько тёмных платьев моего размера. Это было неприятно. Я не любила, когда вещи знали обо мне больше, чем люди.

На столе лежали чистые листы.

Я взяла перо и написала первое слово:

Рейнар.

Чернила блеснули.

Я смотрела на имя мужа, бывшего мужа, короля, человека, который стоял рядом с моей болью и то ли не видел её, то ли видел слишком хорошо.

Потом написала второе:

Ребёнок.

Рука дрогнула.

Чернильная клякса расползлась по бумаге, словно тёмное пятно крови.

Я скомкала лист и бросила в огонь.

— Слабость не становится меньше, если сжигать бумагу, — сказал голос у двери.

Я даже не вздрогнула.

Наверное, после карет без лошадей, говорящих портретов и детских голосов из пустоты мужчина, входящий без стука, уже не казался главным чудом этого места.

Я медленно повернулась.

Люциан Мор стоял на пороге, как будто комната принадлежала ему, а я была временной неприятностью. Сегодня он выглядел ещё более мрачным. Чёрный камзол без герба, высокие сапоги, перчатки из тёмной кожи. Волосы были собраны у затылка, и это делало его лицо резче, почти безжалостнее.

На скуле всё ещё виднелся слабый след от моей ладони.

Мне не стало стыдно.

— В этой академии не принято стучать? — спросила я.

— Принято. Но я редко делаю то, что принято.

— Какая неожиданность.

Он вошёл и закрыл дверь.

— Вам нужно поесть.

— Вы теперь мой лекарь?

— Нет. Если бы был им, начал бы с успокоительного.

— Если бы вы предложили мне успокоительное, я бы вылила его вам на голову.

— Поэтому я и не лекарь.

Он поставил на стол поднос. Хлеб, сыр, горячий напиток, похожий на вчерашний настой, и маленькая миска с ягодами, покрытыми инеем.

Я посмотрела на еду.

— Кто вас послал?

— Никто.

— Тогда почему вы здесь?

— Потому что сегодня у вас первый урок.

Я подняла бровь.

— Я не записывалась в ученицы.

— Академия записала.

— Передайте академии, что у неё отвратительные манеры.

— Она знает. Гордится.

Я устало потёрла виски.

— Мне нужен архив, не урок.

— Именно поэтому вам нужен урок.

— Я не собираюсь ждать, пока вы решите, что я готова.

Люциан посмотрел на меня спокойно, почти лениво.

— Разумеется. Вы собираетесь ворваться в архив, потребовать правду, открыть первую попавшуюся книгу и потерять голос, память или способность отличать живых от мёртвых.

— Вы драматизируете.

— Нет. Смягчаю.

Я сжала пальцы на краю стола.

— Там есть сведения о моём ребёнке.

— Есть.

Сердце ударило так сильно, что стало больно дышать.

Он сказал это просто. Без сомнения. Без осторожного “возможно”. Без придворного “нам следует проверить”.

Есть.

Одно слово, и весь мир снова пошатнулся.

— Тогда ведите меня туда.

— Нет.

Я встала.

— Вы вчера сказали, что научите меня выживать.

— С этого и начинаю.

— Запирая от правды?

— Правда здесь не дверь, которую можно открыть. Это зверь. Если броситесь к нему с голыми руками, он откусит вам не пальцы, а прошлое.

— Моё прошлое и так украли.

— Именно поэтому вам нельзя терять остатки.

Я подошла к нему почти вплотную.

— Вы слишком много знаете для человека, который утверждает, что не лжёт только иногда.

— Я не утверждал, что не лгу.

— Люциан.

Он едва заметно изменился, когда я произнесла его имя. Не смягчился. Нет. Но взгляд стал внимательнее.

— Если вы знаете, где мой ребёнок, говорите сейчас.

— Я не знаю, где она.

Она.

Снова эта трещина внутри.

Я закрыла глаза на мгновение.

Дочь.

У меня была дочь.

Может быть, есть.

— Но вы знаете, что она существовала.

— Да.

— Откуда?

Люциан молчал.

— Откуда? — повторила я.

— Потому что такие дети исчезали и раньше.

Слова вошли медленно. Сначала я не поняла. Потом поняла слишком хорошо.

— Не только мой?

— Нет.

— Сколько?

— Достаточно, чтобы проклятие не умерло.

Я отступила.

Комната будто стала меньше. Стены приблизились. Воздуха не хватало.

Дети.

Не один. Не одна только моя украденная боль, вокруг которой можно было построить личную месть. Нет. Целая система. Чьи-то колыбели. Чьи-то матери. Чьи-то стёртые крики.

— Корона? — спросила я.

Люциан не ответил сразу.

— Корона, совет, придворные маги, древние клятвы. У зла редко бывает один владелец. Обычно у него много подписей.

— Рейнар знал?

Это был самый страшный вопрос.

Я ненавидела себя за то, что всё ещё боялась услышать ответ.

Люциан смотрел на меня без жалости.

— Не знаю.

— Вы лжёте?

— Нет.

— А если бы знали?

— Сказал бы.

— Почему я должна вам верить?

— Не должны.

Он говорил это так спокойно, что хотелось ударить его снова.

— Вы невыносимы.

— Часто помогает выжить.

— Вам?

— Другим. Мне уже поздно.

В этих словах мелькнуло что-то тёмное. Не показное. Настоящее. Я почувствовала это, как чувствуют сквозняк из-за закрытой двери.

— Что с вами случилось? — спросила я.

Люциан усмехнулся.

— Только что требовали правду о ребёнке, а теперь хотите мою исповедь?

— Я хочу понять, кто стоит передо мной.

— Нет. Вы хотите найти причину доверять мне или окончательно возненавидеть.

— И что бы вы посоветовали?

— Ненавидеть безопаснее.

Я посмотрела на его серебряные глаза.

— Для кого?

Он не ответил.

В дверь постучали.

На этот раз резко, требовательно.

— Войдите, — сказала я, не отводя взгляда от Люциана.

Дверь открылась, и в комнату вошла профессор Эш. За ней стояли двое преподавателей, оба в тёмных мантиях. Один — сухой мужчина с длинным лицом и тонкими губами. Вторая — низкая полная женщина с цепким взглядом и тяжёлой связкой ключей на поясе.

Профессор Эш окинула взглядом комнату, поднос, Люциана и меня.

— Вижу, наставник уже назначил себя сам.

— Наставник? — переспросила