Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

Почти.

— Вы боитесь?

Вопрос был неожиданным.

Я хотела ответить привычно. Красиво. По-королевски. Что страх не достоин короны. Что долг выше слабости. Что я готова.

Но короны больше не было.

И мне надоело лгать.

— Да, — сказала я. — Боюсь.

Профессор Эш кивнула.

— Хорошо.

— Хорошо?

— Академия ненавидит тех, кто приходит сюда без страха. Обычно они первыми сходят с ума.

— Обнадёживает.

Она подняла ладонь и коснулась одного из закрытых глаз на двери.

Металл ожил.

Глаза открылись один за другим.

За дверями не было комнаты.

Там была темнота.

Я сделала шаг вперёд, но остановилась.

— Профессор Эш.

— Да?

— Почему вы не хотите, чтобы я была ректоршей?

Она посмотрела прямо.

— Потому что вы выглядите так, будто ещё умеете надеяться.

— Это недостаток?

— Здесь — смертельный.

Я вошла.

Двери закрылись за спиной без звука.

Внутри пахло пылью и розами.

Не свежими розами. Засушенными. Теми, что хранят между страниц старых писем, пока память не начинает рассыпаться вместе с лепестками.

Сначала я ничего не видела. Потом вокруг один за другим зажглись огни. Не свечи. Маленькие бледные вспышки, парящие в воздухе. Они освещали круглый зал с высоким куполом и множеством портретов.

На этот раз лица не были закрыты.

Мужчины и женщины смотрели на меня из рам. Кто-то с усталостью. Кто-то с презрением. Кто-то с такой тоской, что хотелось отвернуться.

— Новенькая, — произнёс полный мужчина в синей мантии на ближайшем портрете. — Дворянка?

— Бывшая королева, — ответила женщина с серебряными волосами в соседней раме.

— Ещё хуже, — сказал полный. — Они всегда думают, что стены обязаны кланяться.

— Я бы предпочла, чтобы стены хотя бы не убивали студентов, — сказала я.

Портреты замолчали.

Потом кто-то рассмеялся.

Смех разошёлся по залу, сухой, трескучий.

— У неё язык есть, — сказал мужчина с обожжённой половиной лица.

— Пока, — ответила женщина в красном.

Я медленно повернулась, оглядывая их.

— Вы прошлые ректоры?

— Остатки, — сказала сереброволосая. — Обрывки. То, что академия не переварила.

Слово было неприятным.

Переварила.

— Мне нужно принять печать, — сказала я.

— Нужно? — переспросил полный мужчина. — Нужно было не садиться в карету.

— У неё был выбор? — спросила красная женщина.

— Выбор есть всегда.

Я усмехнулась.

— Это обычно говорят те, у кого было больше одного выхода.

Сереброволосая чуть наклонила голову.

— Зачем ты пришла, Элиана Вейр?

— Меня привезли.

— Неправильный ответ.

Воздух в зале стал тяжелее.

Браслет сжал запястье.

Я поняла: это и есть вопрос.

Не церемония. Не формальность. Не подпись под новым приказом.

Зачем ты пришла?

Я могла сказать: потому что король меня изгнал.

Потому что академия позвала.

Потому что мне некуда было идти.

Всё это было правдой.

Но не всей.

Я посмотрела на портреты. На их мёртвые лица, заключённые в рамы. На людей, которые когда-то тоже стояли здесь живыми, напуганными, возможно, дерзкими. А потом стали предупреждениями на камне.

— Я пришла, — сказала я медленно, — потому что сегодня меня попытались стереть.

Портреты слушали.

— До этого меня много лет учили быть удобной. Молчать, когда больно. Улыбаться, когда унижают. Благодарить за крохи тепла. Верить, что если я буду достаточно терпеливой, меня не заменят. Сегодня мне объяснили, что терпение не спасает от предательства.

Я вдохнула.

В зале стало так тихо, что я слышала собственное сердце.

— Я не знаю, зачем вашей академии понадобилась именно я. Не знаю, смогу ли снять проклятие. Не знаю, переживу ли эту ночь. Но если это место действительно пожирает слабых, пусть попробует подавиться мной.

Сереброволосая женщина смотрела долго.

Потом улыбнулась.

— Вот теперь ответ правильный.

Пол под ногами дрогнул.

Из центра зала поднялась чёрная чаша. Каменная, грубая, с тем же знаком раскрытого глаза. Внутри не было воды. Только тёмное отражение, хотя над чашей не горел свет.

— Кровь, — сказал мужчина с обожжённым лицом.

— Разумеется, — пробормотала я. — Почему бы чему-то в моей жизни сегодня не потребовать кровь?

На краю чаши лежала тонкая игла.

Я взяла её и проколола палец.

Капля упала вниз.

Отражение в чаше дрогнуло.

И я увидела не себя.

Сначала — Рейнара. Он стоял в Большом зале, сжимая в руке мой свиток. Его лицо было спокойным, но глаза выдавали ярость. Серафина что-то говорила ему, касалась его рукава, но он не слушал.

Потом видение сменилось.

Я увидела комнату с закрытыми ставнями. Женские руки держали младенческое одеяло. Кто-то плакал. Кто-то произнёс:

— Королева не должна помнить.

Боль ударила в висок.

Я отшатнулась.

— Нет.

— Смотри, — сказала сереброволосая.

— Не хочу.

— Тогда зачем пришла?

Я стиснула зубы и снова наклонилась над чашей.

Теперь там была детская комната. Белая колыбель. Лунный свет. Маленькая ладонь.

Та самая.

И голос.

Не из чаши.

Изнутри меня.

— Мама?

Я вцепилась в край каменной чаши.

— Кто это?

Портреты молчали.

— Кто это? — повторила я громче.

Сереброволосая женщина ответила не сразу.

— То, что у тебя забрали раньше короны.

Внутри меня что-то оборвалось.

Не память. Ещё нет.

Скорее нитка, на которой держалась ложь.

Я вспомнила боль. Белый потолок. Запах горьких трав. Рейнара рядом. Нет, не рядом — у двери. Его лицо в тени. Мастера Ольвена, читающего заклинание. Женский плач. Мой собственный голос:

— Где ребёнок?

Потом темнота.

Я отступила от чаши.

— У меня был ребёнок?

Никто не ответил.

И это молчание было страшнее любого подтверждения.

Зал начал вращаться. Я схватилась за чашу, чтобы не упасть.

— Нет, — прошептала я. — Нет. Мне говорили… все говорили…

— Все лгали, — сказала красная женщина.

Я закрыла глаза.

Рейнар.

Знал ли он?

Эта мысль была хуже развода. Хуже унижения. Хуже того, как он бросил знак дома к моим ногам.

Если у меня был ребёнок, если мне стёрли память, если меня годами называли бесплодной, пока где-то существовала правда…

Я не знала, что со мной станет, когда я вспомню всё.

Но знала, что прежней меня уже не будет.

Браслет раскалился.

Чаша треснула.

Тёмное отражение поднялось из неё, как дым, и коснулось моего запястья. Боль была мгновенной. Я упала на колени, зажимая руку, но не закричала. Крик застрял глубже — там, где только что появилась пустота размером с украденную жизнь.

Голоса портретов заговорили разом.

— Признана.

— Связана.

— Отмечена.

— Последняя или следующая.

— Ректорша Ночной Короны.

Пол подо мной стал холодным.

Потом — тёплым.

Потом зал исчез.

Когда я открыла глаза, я снова стояла перед дверями. Профессор Эш была рядом. Студенты и преподаватели ждали в коридоре.

Все смотрели на мою руку.

Я тоже посмотрела.

Знак раскрытого глаза теперь был не только на браслете. Он проявился на коже над запястьем, тонкий и чёрный, будто его нарисовали чернилами под