Ненужная ректорша. Развод по королевскому приказу - Майкл Скофилд

с теми, кто пытается помочь?

— Только если они выглядят так, будто им самим помощь нужнее.

Его губы дрогнули.

— Закройте глаза.

Я закрыла.

Сразу стало хуже.

Темнота принесла колыбель.

Я напряглась.

— Не убегайте, — сказал он.

— Я не бегу.

— Вы вся превратились в побег.

— А вы, видимо, специалист по женщинам в беде.

— Нет. Я специалист по последствиям.

Я открыла глаза.

— Так учите, а не мучайте.

— Магия памяти питается не фактами. Она питается связями. Если вы хотите открыть стёртое, вам нужно найти нить.

— Какую?

— Самую больную.

— Их много.

— Нет. Самая больная всегда одна.

Я замолчала.

Рейнар?

Ребёнок?

Предательство?

Бесплодие, которым меня клеймили?

Корона, снятая с головы?

Или та я, которая всё это терпела?

Люциан будто прочитал ответ по лицу.

— Не король, — сказал он.

— Вы не знаете.

— Знаю. Мужчины вроде Рейнара любят считать себя центром любой женской трагедии. Не дарите ему такую роскошь.

Я медленно выдохнула.

— Тогда что?

— Не что. Кто.

Колыбель.

Маленькая ладонь.

Голос:

Мама?

Я зажмурилась.

Боль поднялась мгновенно, но теперь я не оттолкнула её.

— Я не знаю её имени, — прошептала я.

— Имя не всегда первое. Иногда сначала вспоминают тепло.

— Как?

— Что вы чувствовали?

Я хотела сказать: не помню.

Но это была ложь.

Тело помнило раньше разума.

— Тяжесть, — сказала я. — Здесь.

Я положила ладонь на грудь.

— Не боль. Нет. Будто меня распирало изнутри. Будто весь мир стал слишком маленьким, потому что в нём появилась она.

Голос сорвался.

Я ненавидела это. Ненавидела плакать перед ним. Перед человеком, который видел слишком много и, возможно, жалел слишком мало.

Но Люциан не утешал.

И это было лучше.

— Держитесь за это, — сказал он. — Не за страх. Не за вопрос, кто виноват. За неё.

Я закрыла глаза.

Мост исчез.

Холод исчез.

Осталось только чувство.

Маленькое тепло у груди.

Запах молока.

Слабое движение пальцев по моей коже.

И вдруг я вспомнила звук.

Не слово.

Смех.

Крошечный, почти беззвучный, невозможный.

Моё сердце разорвалось и снова забилось.

Я пошатнулась.

Люциан поймал меня за локоть.

Не обнял. Не притянул. Просто удержал ровно настолько, чтобы я не упала.

— Достаточно, — сказал он.

Я открыла глаза.

На стекле ближайшего окна проступил иней.

Он сложился в одно слово.

Мира.

Я перестала дышать.

Люциан посмотрел на надпись, и его лицо изменилось.

Совсем чуть-чуть.

Но я заметила.

— Это её имя? — спросила я.

Слово на стекле растаяло.

— Возможно, — ответил он.

— Не смейте.

Он посмотрел на меня.

— Что?

— Не смейте снова прятаться за “возможно”.

Люциан молчал.

— Это её имя? — повторила я.

Он медленно произнёс:

— Да.

Мир стал другим.

Не легче.

Не добрее.

Но в нём наконец появилась точка, к которой можно идти.

Мира.

Моя дочь.

Имя было тёплым и страшным. Я боялась произнести его вслух, словно оно могло исчезнуть.

— Мира, — сказала я.

Где-то в глубине академии откликнулся колокол.

Один удар.

Глухой.

Дальний.

Люциан резко повернул голову.

— Что это?

— Вы спрашиваете меня?

Он уже смотрел в конец моста.

Там, в тени арки, стоял Эрик Безродный.

Он был бледен до синевы.

— Госпожа ректорша, — сказал он хрипло. — В западном крыле открылась дверь, которой не было.

Люциан выругался так тихо, что я почти не расслышала.

— Какая дверь? — спросила я.

Эрик сглотнул.

— Детская.

Кровь отхлынула от моего лица.

— Что внутри?

Мальчишка посмотрел на меня, потом на Люциана.

— Колыбель.

Мост под ногами дрогнул.

Из дальних коридоров донёсся тонкий детский плач.

Не воспоминание.

Не видение.

Настоящий.

Я рванулась вперёд, но Люциан схватил меня за руку.

— Нет.

— Отпусти!

— Это ловушка.

— Там ребёнок!

— Там то, что хочет, чтобы вы так думали.

Я попыталась вырваться.

— Если это она…

— Если это она, вы не спасёте её, погибнув в первой же ловушке.

Я смотрела на него с ненавистью.

— Убери руку.

— Нет.

Магия поднялась во мне мгновенно. Тени шевельнулись вдоль стен. Эрик отступил.

Люциан не отпустил.

— Ненавидьте меня потом, — сказал он. — Сейчас дышите и думайте.

Плач повторился.

Тоньше.

Больнее.

— Мама…

Я застыла.

Люциан тоже услышал.

Его хватка ослабла на одно мгновение.

Этого хватило.

Я вырвала руку и побежала.

Глава 4. Та, у которой украли ребёнка

Я бежала, не разбирая дороги.

Академия вокруг меня менялась на ходу. Коридор, по которому мы только что шли, вытянулся, как живая кишка. Каменные плиты под ногами дрожали. Окна одно за другим гасли, будто кто-то задувал за ними дневной свет. Где-то за спиной Люциан выкрикнул моё имя, но голос его утонул в детском плаче.

— Мама…

Это слово было тоньше волоса и крепче цепи.

Оно тащило меня вперёд.

Мира.

Моя дочь.

Я ещё не видела её лица, не держала её в руках, не знала, какого цвета у неё глаза, как она смеётся, боится ли грозы, любит ли сказки, спит ли на боку или свернувшись клубком. Я знала только имя. Одно имя, возникшее на замёрзшем стекле.

И этого оказалось достаточно, чтобы перечеркнуть осторожность.

— Элиана, стой! — голос Люциана стал ближе.

Я не остановилась.

Он мог сколько угодно говорить о ловушках, о цене, о том, что академия играет на боли. Но если в этой проклятой каменной утробе действительно плакал ребёнок, я не собиралась стоять посреди моста и рассуждать, достаточно ли опасна надежда.

Надежда была опасна.

Я это уже знала.

Я прожила двенадцать лет рядом с мужчиной, надеясь, что он однажды выберет меня.

Теперь надежда имела другое имя.

Мира.

Я свернула в коридор, которого раньше не было. В этом я была уверена. Слева должен был быть пролёт лестницы, справа — глухая стена с фреской, где дети спали внутри раскрытых книг. Но вместо этого передо мной тянулся узкий проход, обитый тёмным деревом. По стенам висели маленькие серебряные колокольчики. Они не звенели, хотя я пробегала мимо так быстро, что воздух должен был задеть их.

Тишина здесь была неправильной.

Не пустой.

Выжидающей.

В конце коридора светилась дверь.

Белая.

Вся академия была чёрной, серой, синей, каменной, холодной. А эта дверь казалась вырезанной из кости или молока. На ней не было ни ручки, ни замка. Только тонкий узор: колыбель, окружённая короной из шипов.

Плач донёсся из-за неё.

Я остановилась так резко, что едва не упала.

Сердце билось в горле.

— Мира? — прошептала я.

За дверью что-то шевельнулось.

Потом голос, детский, слабый:

— Мама, мне холодно.

Мир исчез.

Осталась только дверь.

Я вскинула руку, чтобы коснуться узора, но чьи-то пальцы сомкнулись на моём запястье.

Люциан.

Он догнал меня бесшумно, но тяжело дышал. Серебряные глаза были яркими